Печать

Неистовый Тулас нашей истории

 

Он заглянул в глубокие пласты родной земли и заставил заговорить ее камни. Не будучи художником слова, он обладал даром перевоплощения и, удивляя нас, современников, все, что имело след человеческих рук в прошлом, воспринимал как поэт и историю сво¬его народа писал как романист. Не случайно, что вслед за поэтом называя камни летописью гор, он обращается не к авторитетным трудам историков, а стихотворению своего земляка Кайсына Кулиева «Камни».

Мой чегемский сородич Исмаил, сын Муссы из рода Мизиевых, рано научился сам и научил нас любить камни родных нагорий и читать их как летописи, как заговоренные и завещанные книги предков. У нас, балкарцев, отношение к древним поселениям, вернее к их каменным развалам, к склепам отцов, к уцелевшим стенам башен и наскальным головокружительным ступенькам на скалах, почерневшим от дыма пещерам и очажным цепям, найденным где-нибудь в Холаме, резко изменилось, обрело национальное достоинство под излиянием изысканий и счастливых открытий Исмаила Мизиева. Я считаю, что именно такой труд и является гражданским подвигом.

Исмаил Мизиев, мой друг и ровесник, красивый и остроумный чегемец, жил активной общественной и творческой жизнью. Он умел соотнести древнейшие слова родного языка с приметами сегодняшнего дня, а исторические судьбы балкарского этноса - с судьбами других народов и из этого соответствия извлечь вести о драматических путях формирования самобытной культуры балкарцев и их самодостаточного национального быта. С вестями, иначе - с его историческими изысканиями спорили, кто-то предавал их анафеме, кто-то ими гордился и пользовался, главное - никто не оставался равнодушным к тому, что выходило из-под пера этого упрямого, фанатично преданного своему делу этнографа, археолога, а в целом замечательного историка. Исмаил держал перо, как каменный кол, и противостояние только закаляло его волю, заставляло совершенствоваться в знаниях, что является особенностью талантливого человека.

Ко времени создания «Очерков истории и культуры Балкарии и Карачая» он обладал безупречным авторитетом среди историков, с ними считались, на него ссылались. Имея энциклопедические знания по своей специальности, располагая достаточной базой для дальнейшего углубления своих исторических изысканий, к началу 80-х гг. он уже был готов к созданию целостного исторического и духовного портрета своего народа в контексте исторического движения народов Поля и Кавказа. Для этого он успел заложить достаточную основу, с одной стороны, систематизировав источниковедческую базу проблемы, а с другой - собрав огромный полевой материал. Я понимаю, что определения «универсальный», «первый» не всегда возвышают того или иного деятеля, но в случае с Исмаилом Мизиевым оба эти определения имеют самый высокий смысл. Ибо он собирал источники по крупицам, добывал полевой материл, обобщал и систематизировал, и написанные в результате всего этого очерки часто ломали привычные стереотипы... В любой сфере тот, кто ломает стереотипы, удостаивается нелестных слов ретроградов, но именно в этом и счастье подлинного творца.

С Исмаилом Мизиевым всегда было интересно общаться, дружить, спорить. После публикации одного из своих очерков, в котором он популярно объяснял современным читателям путевые заметки арабского путешественника Ибн-Рустэ, который побывал у древних балкарцев в X в. и оставил о них вести, назвав горцев тула сами, мы - я и незабвенный Петр Багов - в институте назвали его Туласом. Тот неистовый араб Ибн-Рустэ, сумевший добраться до глубины балкарских ущелий по бездорожью, наверное, был похож на самого Исмаила, потому что и в его записях звучат великий оптимизм и заступничество затерявшимся в глубинах гор племенам. По-грамотному Тулас означал Таулас - Таулу-ас, что переводится как «лучший таулу», как «Верховный таулу». Незабвенный Петр Багов, языковед, человек с большим чувством юмора, имел большое расположение к археологу Исмаилу Мизиеву. Они нередко потешались друг над другом, придумывая разные истории. И имя Таулас, с сильным звуком «с», хорошо срабатывало в потешках между нами. А если серьезно, то такая игра оказалось символичной, потому что в балкарской истории, равно как и в формировании карачаево-балкарской исторической науки, Исмаил оказался асом, верховным, лучшим.

Дела у него шли хорошо, он быстро стал кандидатом наук, везучим, счастливым семьянином и уже прокладывал свой путь в духовном развитии своего народа. Но тут его подстерегла беда, о которой, скорбя по сей день, я не хочу говорить. А если же поразмышлять по этому поводу, то следует говорить о другом. Каким будет посыл судьбы, никто никогда не знает. Не знал, не думал об этом и Исмаил. Но когда это случилось и он посмотрел в лицо этого посыла, испытывая его тяжесть всем своим стройным телом, он не погнулся, превозмогая боль, он объявил судьбе поединок. И все, что он написал, издал, осуществил после этого, все, что пережил, вытерпел от непонимания, а то и открытой вражды, он сумел, он со¬творил, он сохранил в этом поединке! Вот истинное мужество! Подвиг сына, подвиг отца, подвиг гражданина! Он разорвал в своем клокочущем сердце черные цепи этого посыла. Оправившись от первого внезапного удара, он снова сел за работу, и иеро историка по-настоящему превратилось в кирку старателя, который пласт за пластом разворачивал тайны формирования и развития одного из древнейших племен Северного Кавказа. Передвигаясь в инвалидной коляске, он преодолевал такие расстояния, проникал в такие глубины, проявляя при этом завидную трудоспособность, что невозможно не удивляться крепости его духа. Я не историк, могу ошибиться, но то, что написал Исмаил Мизиев в этот период, то, что он сумел установить, существенно расширило границы этнографической науки, опровергнуло существующее мнение, что объектом изучения этнографии являются главным образом бесписьменные, отставшие в своем развитии народы. Исторические исследования Исмаила Мизиева показывают и абсурдность деления народов на «исторических» и «неисторических».

Но был он не только историком. Он прекрасно ладил и с художественной литературой, активно проявлял себя в театроведении. Его рецензии о постановках кабардинских, балкарских и русских режиссеров на театральных площадках Нальчика читались с интересов, были высокопрофессиональны. Писал он и о постановках по моим пьесам.

Вообще, мой чегемский товарищ, Таулас, который, по ироническим замечаниям Петра Багова, мог прочитать даже газету китайских коммунистов «Жень Мин Жибао», был очень литературным человеком. Свою самую историческую повесть «Артутай» я написал благодаря его открытиям и под его влиянием. Он знал о моих увлечениях историей народа, мифологией, подсказывал темы и пути их раскрытия. А когда я объявил ему о том, что собираюсь писать об Артутае, он очень обрадовался. Он представил мне интереснейшие документы, относящиеся русско-грузинским связям в XVII в. Это время царствования Теймураза I, с которым балкарский князь Артутай ездил в Москву и был принят там, в Кремле, царем Алексеем Михайловичем. Исмаил говорил мне, что верхнебалкар¬ский княжеский дом Айдаболовых не только способствовал про¬должению дипломатических отношений между русским двором и раздираемой войнами с Востока и Запада Грузией, но помог Теймуразу I спастись от преследования иранского хана Аббаса и перебраться в Москву, а его сына Александра упрятать у себя. Эта история и легла в основу моей повести «Артутай», к выходу которой Исмаил был очень рад и отозвался в прессе большой и очень серьезной статьей.
Исмаил Мизиев ушел из этого мира недожив и недоиспытав в полной мере то счастье, которое он заслуживал. Утешение его друзей, и мое в том числе, в том, что он оставил яркий след о себе и в наших сердцах и в драматической истории своего народа.

Алим Теппеев,
народный писатель Кабардино-Балкарии