Печать

Уроки мастера

Знал я этого человека со студенческих лет. Жили в общежитии университета, что на ул. Чернышевского, на четвертом этаже. Комнаты были рядом. Он был историком. Шел годом раньше.

Шел 1958 год. Время, когда изгнанный со своих земель балкарский народ возвращался к своим родным очагам, полный желания возродить родную землю, наполнить теснины и склоны блеянием овечьих отар, мычанием коровьих стад, вслушаться в неугомонный беглый говор горных рек и шум водопадов, увидеть блеск молний на небесном клочке, видимый меж теснящихся вершин, услышать рокот грома - и набраться опять неистребимого духа созидания и раскованности. Все это, однажды увиденное и услышанное в самом начале детства и едва не забытое за эти тринадцать лет, которые намертво зарубцевались в сердце каждого балкарца и видимое каждый раз, как только балкарец становился по тем или иным причинам перед рентгеновским аппаратом, призывало нас, тогда очень молодых, к действию, безотлагательной работе над историей и культурой народа. Немедленно рассказать о безвинно изгнанных балкарцах - кто они есть на самом деле. Раскрыть их душу всему миру, как хорошие стихи, как трагические поэмы.

Кто-то из нас стал писателем, кто-то преподавателем истории или языка. А Исмаил Мизиев стал историком в самом широком понимании этого слова. Оно и было видно с самого начала наших занятий в университете. Именно он один взялся решить сверхзадачу - представить миру балкарцев. Он был талантлив и одержим. Он был мужественным и дальновидным. Как я потом, наблюдая за работой Исмаила Мизиева в течение долгих лет и принимая посильное участие в публикации им написанного, убедился, что без этих качеств характера невозможно стать настоящим историком-исследователем. Без преувеличения, он был гигантом в своем деле. В те годы очень распространены были различные научные кружки. И студенты очень любили ходить и работать в них. Многие в этом деле остались на любительском уровне, а Исмаил с самого начала взялся за научную деятельность серьезно и уже с второго-третьего курсов начал бывать в археологических экспедициях. Тем самым он обратил на себя внимание крупных отечественных ученых, в том числе Евгения Игнатьевича Крупнова - виднейшего отечественного археолога, специалиста по древней и средневековой истории Кавказа. К нашему окончанию университета Крупнов был уже лауреатом Ленинской премии. И, конечно же, такой ученый не мог не заметить старания молодого историка Исмаила Мизиева. Он видел в нем, как мне теперь становится ясным, будущего выдающеегося историка. Его предвидение оправдалось.

Ученые-историки, которые уважали научные познания и человеческие качества Исмаила Мизиева, расскажут больше и достовернее меня, каким он был. Я же о нем буду говорить как о человеке, товарище, исходя из наших университетских и послеуниверситетских взаимоотношений и моих убеждений, почерпнутых из его книг. Хотя его книги невозможно отделить от его человеческих качеств. Ученые пусть называют его труды научными исследованиями. Они таковыми и являются. Но я их читал как увлекательные рассказы об истории человечества вообще и истории Кабардино-Балкарии в частности.

Меня поражали в нем сдержанность, тактичность, воспитанность в споре с однокашниками-студентами. Он никогда не подчеркивал глубину знаний им предмета спора. Можно просто удивляться (а я и удивлялся всегда) таким чертам его характера, если учесть, в каких условиях и где рос. Он мог вырасти вспыльчивым, обозленным максималистом, ни чьего мнения не признающим. Ничего подобного я в нем не замечал никогда. Ученые, видевшие его на научных конференциях, спорах, дискуссиях, могут или подтвердить сказанное мной, или опровергнуть. Но я его знал таким.
Мы как-то сразу же сблизились с ним. Вероятно, и от того, что нам обоим трудно жилось. Он видел, что со второго курса (я учился на отделении русского языка и литературы и балкарского языка и литературы) пошел работать ночным корректором в балкарскую газету. Он знал, что иначе я не смог бы учиться. Он тоже с самого начала искал возможность где-то подзаработать. Но он это делал, не «отходя» далеко от задуманного им получить глубокие знания по избранной специальности. Он вполне мог работать, как и я, в балкарских редакциях на радио и в газете, - он прекрасно владел родным языком, словарный запас его был значительно больше некоторых специалистов-языковедов. К моему удивлению, он знал много народных балкарских песен. У меня даже сохранились блокноты с записями народных песен под его диктовку. Позже, по мере моего углубления в литературу, мне показалось, что Исмаил это делал неслучайно. Он с самого начала моей литературной деятельности, как мне кажется, очень хотел, чтобы я приобщился как можно глубже к народному творчеству. Он знал, что основа развития балкарской письменной литературы лежит именно в народном творчестве. Глубоко усвоив его, только тогда можно было опираться на знания и образование. Спасибо ему за тактично преподанный урок.

Кстати, он и сам многие свои научные выводы основывает на примерах, фактах, взятых из народных песен.

Со второго курса мы стали настоящими друзьями. Мы менялись рубашками, пиджаками. Случилось так, что для первой своей книжечки стихов, вышедшей в 1961 году под названием «Утро», я сфотографировался в его свитере. В тот день, когда срочно нужно было отнести фотографию в книжное издательство, на мне был его свитере. Эта книга всегда напоминает мне Исмаила - заботливого, внимательного, верного в дружбе и братстве.
Я занимался в спортивном кружке борьбой. А там требовалось регулярное и калорийное питание. Исмаил каждый вечер интересовался моим самочувствием, спрашивал, ел ли я. Правда, уже на старших курсах он часто уезжал в экспедиции. Тогда мне самому приходилось заботиться о себе. К тому же я уже был корректором со стажем, получал зарплату.
Кстати, об этой зарплате размером в 70 рублей. Некоторое время я получал и стипендию в университете, и зарплату в редакции газеты «Коммунизмге жол», как она тогда называлась. Кто-то написал на имя ректора университета Хатуты Мутовича Бербекова заявление, где выражалось возмущение моим «поведением», что я обманываю государство. Ректор переслал письмо в деканат. Милейшая женщина, декан историко-филологического факультета Раиса Филипповна Великанова пригласила меня к себе и с трудом скрывая возмущение действиями авторов письма (письмо было анонимное) сказала мне, что ректор просит, чтобы мы вместе зашли к нему. Изложила содержание письма, но в руки мне его не дала, вероятно, опасаясь, что я по почерку узнаю кого-нибудь из авторов. Студентом я был очень активным. Поэтому она меня знала хорошо и уважала. Мы пошли с ней к ректору. Тогда он еще оставался Председателем Верховного Совета республики, распоряжался средствами для оказания помощи нуждающимся. Они не предназначались студентам. Но ректор пользовался своим положением и частенько помогал из этого фонда и студентам. Вот и мне он сказал, что, мол, ты не обижайся, в своей жизни и не на такие рифы натолкнешься. Чтобы не злить твоих завистливых товарищей, я издам приказ и сниму с тебя стипендию, а потом сразу же начну помогать через Верховный Совет. Помощь та будет даже побольше, чем стипендия. Что оставалось делать...

К тому времени вернулся с очередной экспедиции Исмаил. Я ему, естественно, рассказал о случившемся. До сих пор помню его лицо: так не чернеет даже предградовое небо; помню я и его со стояние: так не каменеет даже тишина от внезапного выстрела; до сих пор помню, как скучно шевелились его усы: так не может шевелиться отава перед вторым укосом.

Он долго мне предлагал деньги, приглашал купить что-то. Я не соглашался и не согласился. Но его состояние, этого исхудавшего и осунувшегося в полевых условиях, густобрового, пышноусого человека, меня покорило. Так била его изнутри обида за предательство, основанное на зависти беспомощного человека. Можете представить себе, что он ни о ком ничего не сказал мне, никого не подозревал (по крайней мере, вслух об этом не говорил).

- Салих, - сказал он тогда, - только знаниями и работой свалишь их, другого оружия против зависти не изобрело человечество, нельзя тратить время на поиски злого оппонента. В конце концов, если у тебя будут успехи в избранном деле, они сами «засветятся». А таких надо давить только делами.

Вот эту свою философию он доказывал на протяжении всей своей короткой, очень трагической, но насыщенной делами жизни. Когда после успешной защиты кандидатской диссертации он пришел работать в научно-исследовательский институт, когда накопленные им за годы учебы в университете и в аспирантуре материалы начали в полной мере работать на науку, тут встрепенулись его же так называемые друзья. Он уходил вперед, а они остановились в недоумении: как, дескать, такое могло случиться, вроде учились вместе, работали... Не понять им было, что Исмаил Мизиев умел видеть то, что за горизонтом. Он жил обыкновенной человеческой жизнью, как и любой молодой человек, и в то же время он в обыкновенном был необыкновенен. Строй его мыслей никогда не нарушался, целеустремленность его была основательной. Когда он возвращался из экспедиций, он часами мог рассказывать о проделанной работе, показывал множество листов с рисунками, чертежами, схемами, цифрами.
Это для будущей книги, говорил он мне, и убирал куда-то. Даже мне он не говорил, куда.

Отсюда и успехи его в самом начале научного пути. Это и не давало покоя ревнивцам. С той подлостью, с которой столкнулся я в студенческие годы, вскоре столкнулся он сам.

- История повторяется, - сказал он мне тогда, - но теперь это со мной связано.
Ему пришлось уйти из любимого института. К счастью, его в республике ценили и как ученого, и как человека. Ему поручили создать в республике Кабардино-Балкарское отделение Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. Недавно, уже вот в 2001 году, мне пришлось по делам службы побывать в этом отделении. Когда я начал разбирать бумаги, то наткнулся на письма, написанные Исмаилом в Центральный совет Общества охраны памятников. Все то же знание предмета, глубокое проникновение в суть проблемы, краткое и ясное изложение мнения. Документы готовились с таким тщанием, что отрицательного решения поставленного вопроса просто не могло быть.

Надо было видеть, с какой радостью он взялся за работу в этой организации. К тому времени мы жили уже в одном доме по улице Ватутина. И общались часто, дружили семьями. Его планы парили между небом и землей - настолько были они огромны, неохватны.

И вдруг орел был ранен на взлете. Нелепость. Случайность. Несправедливость жизни.

Секундный случай навсегда приковал Исмаила к инвалидной коляске. Много лет он боролся с недугом. Обещаний, что все поправимо, было тоже предостаточно. Он в течение нескольких лет бывал в специальном санатории в Крыму. Газета «Коммунизмге жол», где я тогда работал ответственным секретарем, помогала ему материально, публикуя его работы на своих страницах. Благо, переводить не приходилось: как я уже упоминал ранее, он прекрасно писал по- балкарски. Поэтому печатать его материалы было одно удовольствие. Тем более что на каждую публикацию обязательно приходили отклики. Читатели ждали материалы за его подписью.

Глубокие знания этого, не будет лишним сказать, уникального человека, изложенные в его материалах, интересовали читателей нашей газеты всех возрастов. А это бывает очень редко.

- Это те материалы, - говорил он мне в те годы, - которые накапливались в студенческие годы в экспедициях.
Они публиковались в нашей газете впервые.

Я часто навещал его дома между его поездками в санаторий, перед отъездом туда и по возвращении оттуда. И ни разу не слышал от него слезливых жалоб на судьбу.

Обещают, что все будет хорошо, посмотрим, - отвечал он на мои, может быть, не очень корректные вопросы о прогнозах. И все гда я его заставал в работе. Работал он неистово. Торопился все, что накопилось, перенести на бумагу, обнародовать. Он участвовал в дискуссиях по тем или иным проблемам истории и культуры народов Кавказа, да и всего тюркского мира. Иногда ездил на такие встречи, а если не удавалось поехать, то свое мнение отправлял по почте. И с его мнением считались, на его работы ссылались.

Я не биографию этого человека пишу. А говорю о том, что он сам рассказывал и что видел я сам. И эти его рассказы во мне остались на всю жизнь потому, что я до глубины души был потрясен его мужеством. Только невиданное мужество помогало ему вести активную творческую жизнь, будучи инвалидом. Последние десять- пятнадцать лет он перестал уже ездить в «свой» санаторий и полностью переключился на исполнение главного - создания докторской диссертации. Он и написал ее, о чем мне лично сообщил, когда поставил последнюю точку и собрался отправлять на рецензию.

К сожалению, при всем том, что работа была оценена довольно высоко, защитить ее Исмаил не смог. Прежде всего, опять же «помогли» те же самые «друзья», написав вдогонку свое «мнение». Это он мне тоже говорил, не называя имен, - он думал, как полагаю, что я схлестнусь с ними.

Ему не с руки было тогда заняться конкретно выяснением отношений - ему становилось все хуже, появились одышка, лицо заострилось, дыхания его не хватало даже на короткое предложение. Но даже ощущение смерти не могло сломить его духа...

Его супруга Галя заслуживает особого разговора, когда речь заходит об Исмаиле. Среди современников я знаю только одну женщину, чем-то похожую на нее, - свою мать, которая ждет моего отца с фронта уже 60 лет. В течение многих лет исполнять желания безнадежно больного, но активно работающего мужа, растить четверых детей, учить их, обувать, обстирывать и, наконец, устроить их - это, поверьте, настоящий героизм, высокое самопожертвование.
...Весь тюркоязычный мир опирается на доводы, аргументы Исмаила Мизиева, он писал о своем народе, исследовал его историю, но никогда не являлся приверженцем его исключительности. По той простой причине, что и тогда бы Исмаил не был бы Исмаилом.


Салих Гуртуев,
писатель, заслуженный работник культуры КБР

Контакты

...

Наши друзья

assia big

kuliev

mechiev

elbrusoid

otarov

balkteatr big

 

temukuev