Печать

Открытая душа, беспокойное сердце...

Снова лето пришло в наши горы и долины. Снова пахнет тмином свежий воздух после теплого дождя. На дворе стоит такая тишина, будто вот-вот зазвенит волшебная струна природы. Кажется, задумчивые платаны на пригорке, голубые травы у ручья и омытые мелким дождем придорожные камни слушают эту божественную тишину, как и при жизни незабвенного Исмаила Муссаевича Мизиева. Наверное, в такие минуты рождаются в душах людей колыбельные песни, здравицы и молитвы.

В предвечерний час сижу я у раскрытого окна, вспоминая Исмаила, чье имя уже много лет звучит в устах глубоко признательных ему балкарцев, карачаевцев, всех, кто знал его, кто читал написанные им книги, статьи, монографии.
Человеку открытой души и беспокойного сердца, славному сыну высокой земли Чегема, моему другу, преждевременно ушедшему в мир иной, одинаково были дороги и родное село Нижний Чегем, где мать вечерами напевала ему колыбельную, и другие селения, даже самые отдаленные уголки Кабардино-Балкарии, куда редко ступает нога человека. Исходив все дороги, все тропинки гор, он хорошо знал каждую пядь нашей земли, изучал захоронения, исследовал старинные башни, крепости и склепы, построенные в далекие времена предками сегодняшних балкарцев и карачаевцев.

Искренне любящий беспредельной любовью свой народ, горы и реки, леса и поля родного края, крестьянин по происхождению, он был мудр, как звездочет, добр, как хлебопашец, крепок, как каменотес. И мне казалось, что ему, прямому потомку известных старожилов Чегемского ущелья, Богом отпущено много лет. Но, увы... Бережно повторяя в мыслях каждое слово, пишу эти строки о нем, и трудно слагать их в прошедшем времени, так как сейчас, в вечерних сумерках, кажется, что я вижу его, дружелюбного, доброжелательного, улыбчивого.

В воспоминаниях уношусь душой далеко, к давно минувшим дням, которые были озарены светом радости балкарских, карачаевских юношей и девушек, окрыленных высокими мечтами и надеждами. Тогда мы, Исмаил, я и наши сверстники, вернувшись, наконец, из изгнания на родину, учились в Кабардино-Балкарском университете, уверенные в том, что нам, именно нам, удастся в скором будущем снова зажечь огонь в старом очаге карачаево-балкарской поэзии, создать новые поэтические, прозаические, драматические и другие художественные произведения, исследовать многовековой исторический путь родного народа, возродить, поднять его духовную культуру.

В университете мы организовывали кружки по литературе, истории, фольклору, разъезжали по селам, собирали произведения устного народного творчества, пословицы и поговорки. Во всех наших начинаниях непосредственно действенное участие принимал Исмаил Мизиев. Но никто из нас не мог в то время предугадать, что в исследование истории и материальной культуры балкарцев и карачаевцев он внесет самый весомый вклад. Потом, спустя много лет, ведя речь о первых шагах наших литераторов и историков, он с гордостью говорил: «Друзья, мы сумели наверстать упущенное!»

Однако мы, вчерашние спецпереселенцы, трудно жили в то время, трудно учились. Нам приходилось одновременно и учиться, и засучив рукава работать где-то, чтобы прокормить себя и близких, нуждающихся в поддержке, и всем миром помогать друг другу строить жилища в старых, давным-давно разграбленных, разрушенных до неузнаваемости, горных селениях. Но, слава Богу, выстояли мы, выдержали и такое суровое испытание жизни, учась у родимых гор, как наши предки, мужеству, стойкости, терпению, без чего никто из нас не смог бы осуществить свои замыслы.

Благодаря таланту и беспрерывной плодотворной работе старшего поколения писателей, а также и молодых, пришедших в литературу в начале 60-х гг., балкарская поэзия, чуть позже проза и драматургия в течение сравнительно короткого времени заняли видное место в мире художественного слова. История же балкарцев и карачаевцев - аборигенов Кавказа, живущих с незапамятных времен на северных склонах Главного Кавказского хребта, оставалась по-прежнему не исследованной, не изученной. Почти ничего не было известно просвещенному миру о духовной и материальной культуре прошлого наших древних народов. Правда, имелись некоторые краткие сведения о карачаево-балкарских горцах и землях, занимаемых ими, в путевых заметках дореволюционных русских и иностранных ученых, горовосходителей, путешественников, побывавших на Кавказе. К сожалению, и эти, сохранившиеся до наших дней, сведения, были довольно поверхностными. Кроме того, даже отдельные факты, события, относящиеся именно к истории балкарцев и карачаевцев, то ли преднамеренно, то ли ошибочно, извращались. Поэтому, можно сказать, до появления таких ученых-исследователей, как Исмаил Мизиев, история Балкарии и Карачая была похожа на заброшенную башню, на разоренный храм. Видя такое положение, будучи еще студентом исторического отделения КБГУ, Исмаил неоднократно подчеркивал, что история любого народа - это удостоверение его личности, требующее бережного отношения к себе, углубленного изучения, всестороннего раскрытия, чтобы каждый гражданин мог отчетливо представить себе пути-дороги, пройденные его предками.

Исмаил всегда был чем-то занят, увлечен. Не по годам рассудительный, масштабно мыслящий, он делал какие-то записи, заметки, много читал, всей душой стремился лучше узнать жизнь, глубже познать мир. И при этом, как всегда, в первую очередь его интересовала история родного народа, его корни, уходящие в глубь седой древности. Потому он и стал археологом - после университета поступил в аспирантуру, успешно защитил в Москве кандидатскую диссертацию, ставшую началом серьезных исследований, определивших значение и место балкарцев и карачаевцев в истории Кавказа.

В дальнейшем он выпустил много научных работ, книг, монографий, опубликованных в России и за рубежом. Его последняя книга вышла в Ставрополе под названием «Следы на Эльбрусе». Ее издали карачаевские друзья Исмаила, выполняя его последнюю волю, за что мы, балкарцы, им глубоко благодарны. В «Слове об авторе», написанном К. Н. Халкечевым и А. X. Кубановым, говорится: «...как бы сурово ни обходилась с ним жизнь, как бы ни предавали его коллеги и некоторые «друзья», Исмаил Муссаевич свое дело сделал». Еще как! Он показал несокрушимую силу правды своим оппонентам, пытавшимся скрыть под словесной мишурой неопровержимые исторические факты, археологические и этнографические данные, сохранившиеся в произведениях устного народного творчества. Сведения, приведенные им как доказательства, проливали свет на пути развития и формирования как этноса балкарского и карачаевского народов, объединенных общностью языка, веры, духовной и материальной культуры.

Каждая новая научная работа, каждая книга Исмаила Мизиева принимались в штыки отдельными его коллегами и теми, кто не желал признать научных открытий незаурядного историка. Я был свидетелем одного такого случая. В 1986 году в КБНИИ обсуждали рукопись книги Исмаила «Шаги к истокам этнической истории Центрального Кавказа». Прикованный к инвалидной коляске, Исмаил не мог явиться на это заседание. Собственно, его и не приглашали. А выступающие, как ни странно, словно сговорившись заранее, свои речи начинали с нападок на автора, обвиняя его в необъективности и некомпетентности в рассматриваемых им вопросах, тогда как сами, не находя ничего путного, чтобы опровергнуть убедительные доказательства, приведенные Исмаилом, ограничивались лишь голым отрицанием всего, о чем говорилось в рукописи. Притом они не аргументировали толком, почему не приемлют точку зрения ученого-исследователя, взявшего на себя смелость объективно подойти к изучению этнической истории северокавказского региона.

Словом, все выступления участников заседания сводились к одному - зарубить рукопись, не допустить издания книги. И действительно, они добились временного успеха, дав отрицательное заключение. Но спустя некоторое время, при содействии Бориса Касимовича Чабдарова, бывшего тогда Председателем Президиума Верховного Совета КБАССР, книга была опубликована, после чего Исмаил Мизиев обрел широкую известность как в мире науки, так и среди читающей публики. Получив сигнальный экземпляр этой книги, Исмаил и я, находившийся у него дома, воскликнули почти одновременно: «Браво!» Но эта победа вскоре обернулась поражением для Исмаила: оппоненты объявили его «пантюркистом», не дали защитить ему докторскую диссертацию.

Господи, сколько их, злобных, завистливых, неправых людей, выдающих себя за всезнающих, занятых травлей тех, кто умеет делать свое дело лучше, чем они! Было время, когда Кайсыну Кулиеву, певцу дружбы, равенства и свободы, написавшему прекрасный цикл стихов о родном Чегеме, о Балкарии, конъюнктурщики, враги поэзии горели желанием пришить «национализм». Алима Кешокова, глашатая адыгов, как я назвал его в одной из статей, долго травили за роман «Сломанная подкова». Такой злой участи, навета недавних приятелей не мог избежать и Исмаил Мизиев. Но он, непоколебимый в своих суждениях, как истинный ученый, до конца жизни остался поборником правды и справедливости в науке.

Его любили, ему верили, с ним дружили настоящие, большие ученые. К нему обращались за советом, учились у него молодые историки, археологи, этнографы. Приезжали из разных сел и простые труженики - чабаны, каменщики, пахари, чтобы познакомиться, поговорить с ним, поблагодарить за труды, в которых он раскрыл новые страницы древней, как сам Кавказ, истории Балкарии и Карачая. Часто навещал Исмаила и я. Он сам, его хлебосольная супруга Галина Ивановна и их дети - два сына и две дочери - всегда встречали приветливо, радушно. Обычно так встречают горцы близких родственников и верных друзей, с кем приятно вместе трапезничать, ведя тихую беседу о жизни, о мире, о планах на будущее. Таких радостных дней у нас с Исмаилом было немало. Подняв бокалы с искрометным вином, за дружеским столом произносили мы тосты, повторяя старые горские здравицы. И нам казалось, что слова тех здравиц, слетая с наших уст, звучали с такой новизной, как будто в этом подлунном мире первый раз произносились они только нами.

Сегодня, в этот тихий, тмином пахнущий, летний речер, мне кажется, вновь я слышу, как в былые дни, голос Исмаила, вижу его доброе лицо, высокий лоб и умные глаза. Пусть же ему, прекрасному ученому, обессмертившему свое имя, благодарность и любовь его соплеменников будут молитвой, а земля - пухом. Он помог нам наверстать упущенное.

Магомет Мокаев,
народный поэт КБР и КЧР

Печать

Уроки мастера

Знал я этого человека со студенческих лет. Жили в общежитии университета, что на ул. Чернышевского, на четвертом этаже. Комнаты были рядом. Он был историком. Шел годом раньше.

Шел 1958 год. Время, когда изгнанный со своих земель балкарский народ возвращался к своим родным очагам, полный желания возродить родную землю, наполнить теснины и склоны блеянием овечьих отар, мычанием коровьих стад, вслушаться в неугомонный беглый говор горных рек и шум водопадов, увидеть блеск молний на небесном клочке, видимый меж теснящихся вершин, услышать рокот грома - и набраться опять неистребимого духа созидания и раскованности. Все это, однажды увиденное и услышанное в самом начале детства и едва не забытое за эти тринадцать лет, которые намертво зарубцевались в сердце каждого балкарца и видимое каждый раз, как только балкарец становился по тем или иным причинам перед рентгеновским аппаратом, призывало нас, тогда очень молодых, к действию, безотлагательной работе над историей и культурой народа. Немедленно рассказать о безвинно изгнанных балкарцах - кто они есть на самом деле. Раскрыть их душу всему миру, как хорошие стихи, как трагические поэмы.

Кто-то из нас стал писателем, кто-то преподавателем истории или языка. А Исмаил Мизиев стал историком в самом широком понимании этого слова. Оно и было видно с самого начала наших занятий в университете. Именно он один взялся решить сверхзадачу - представить миру балкарцев. Он был талантлив и одержим. Он был мужественным и дальновидным. Как я потом, наблюдая за работой Исмаила Мизиева в течение долгих лет и принимая посильное участие в публикации им написанного, убедился, что без этих качеств характера невозможно стать настоящим историком-исследователем. Без преувеличения, он был гигантом в своем деле. В те годы очень распространены были различные научные кружки. И студенты очень любили ходить и работать в них. Многие в этом деле остались на любительском уровне, а Исмаил с самого начала взялся за научную деятельность серьезно и уже с второго-третьего курсов начал бывать в археологических экспедициях. Тем самым он обратил на себя внимание крупных отечественных ученых, в том числе Евгения Игнатьевича Крупнова - виднейшего отечественного археолога, специалиста по древней и средневековой истории Кавказа. К нашему окончанию университета Крупнов был уже лауреатом Ленинской премии. И, конечно же, такой ученый не мог не заметить старания молодого историка Исмаила Мизиева. Он видел в нем, как мне теперь становится ясным, будущего выдающеегося историка. Его предвидение оправдалось.

Ученые-историки, которые уважали научные познания и человеческие качества Исмаила Мизиева, расскажут больше и достовернее меня, каким он был. Я же о нем буду говорить как о человеке, товарище, исходя из наших университетских и послеуниверситетских взаимоотношений и моих убеждений, почерпнутых из его книг. Хотя его книги невозможно отделить от его человеческих качеств. Ученые пусть называют его труды научными исследованиями. Они таковыми и являются. Но я их читал как увлекательные рассказы об истории человечества вообще и истории Кабардино-Балкарии в частности.

Меня поражали в нем сдержанность, тактичность, воспитанность в споре с однокашниками-студентами. Он никогда не подчеркивал глубину знаний им предмета спора. Можно просто удивляться (а я и удивлялся всегда) таким чертам его характера, если учесть, в каких условиях и где рос. Он мог вырасти вспыльчивым, обозленным максималистом, ни чьего мнения не признающим. Ничего подобного я в нем не замечал никогда. Ученые, видевшие его на научных конференциях, спорах, дискуссиях, могут или подтвердить сказанное мной, или опровергнуть. Но я его знал таким.
Мы как-то сразу же сблизились с ним. Вероятно, и от того, что нам обоим трудно жилось. Он видел, что со второго курса (я учился на отделении русского языка и литературы и балкарского языка и литературы) пошел работать ночным корректором в балкарскую газету. Он знал, что иначе я не смог бы учиться. Он тоже с самого начала искал возможность где-то подзаработать. Но он это делал, не «отходя» далеко от задуманного им получить глубокие знания по избранной специальности. Он вполне мог работать, как и я, в балкарских редакциях на радио и в газете, - он прекрасно владел родным языком, словарный запас его был значительно больше некоторых специалистов-языковедов. К моему удивлению, он знал много народных балкарских песен. У меня даже сохранились блокноты с записями народных песен под его диктовку. Позже, по мере моего углубления в литературу, мне показалось, что Исмаил это делал неслучайно. Он с самого начала моей литературной деятельности, как мне кажется, очень хотел, чтобы я приобщился как можно глубже к народному творчеству. Он знал, что основа развития балкарской письменной литературы лежит именно в народном творчестве. Глубоко усвоив его, только тогда можно было опираться на знания и образование. Спасибо ему за тактично преподанный урок.

Кстати, он и сам многие свои научные выводы основывает на примерах, фактах, взятых из народных песен.

Со второго курса мы стали настоящими друзьями. Мы менялись рубашками, пиджаками. Случилось так, что для первой своей книжечки стихов, вышедшей в 1961 году под названием «Утро», я сфотографировался в его свитере. В тот день, когда срочно нужно было отнести фотографию в книжное издательство, на мне был его свитере. Эта книга всегда напоминает мне Исмаила - заботливого, внимательного, верного в дружбе и братстве.
Я занимался в спортивном кружке борьбой. А там требовалось регулярное и калорийное питание. Исмаил каждый вечер интересовался моим самочувствием, спрашивал, ел ли я. Правда, уже на старших курсах он часто уезжал в экспедиции. Тогда мне самому приходилось заботиться о себе. К тому же я уже был корректором со стажем, получал зарплату.
Кстати, об этой зарплате размером в 70 рублей. Некоторое время я получал и стипендию в университете, и зарплату в редакции газеты «Коммунизмге жол», как она тогда называлась. Кто-то написал на имя ректора университета Хатуты Мутовича Бербекова заявление, где выражалось возмущение моим «поведением», что я обманываю государство. Ректор переслал письмо в деканат. Милейшая женщина, декан историко-филологического факультета Раиса Филипповна Великанова пригласила меня к себе и с трудом скрывая возмущение действиями авторов письма (письмо было анонимное) сказала мне, что ректор просит, чтобы мы вместе зашли к нему. Изложила содержание письма, но в руки мне его не дала, вероятно, опасаясь, что я по почерку узнаю кого-нибудь из авторов. Студентом я был очень активным. Поэтому она меня знала хорошо и уважала. Мы пошли с ней к ректору. Тогда он еще оставался Председателем Верховного Совета республики, распоряжался средствами для оказания помощи нуждающимся. Они не предназначались студентам. Но ректор пользовался своим положением и частенько помогал из этого фонда и студентам. Вот и мне он сказал, что, мол, ты не обижайся, в своей жизни и не на такие рифы натолкнешься. Чтобы не злить твоих завистливых товарищей, я издам приказ и сниму с тебя стипендию, а потом сразу же начну помогать через Верховный Совет. Помощь та будет даже побольше, чем стипендия. Что оставалось делать...

К тому времени вернулся с очередной экспедиции Исмаил. Я ему, естественно, рассказал о случившемся. До сих пор помню его лицо: так не чернеет даже предградовое небо; помню я и его со стояние: так не каменеет даже тишина от внезапного выстрела; до сих пор помню, как скучно шевелились его усы: так не может шевелиться отава перед вторым укосом.

Он долго мне предлагал деньги, приглашал купить что-то. Я не соглашался и не согласился. Но его состояние, этого исхудавшего и осунувшегося в полевых условиях, густобрового, пышноусого человека, меня покорило. Так била его изнутри обида за предательство, основанное на зависти беспомощного человека. Можете представить себе, что он ни о ком ничего не сказал мне, никого не подозревал (по крайней мере, вслух об этом не говорил).

- Салих, - сказал он тогда, - только знаниями и работой свалишь их, другого оружия против зависти не изобрело человечество, нельзя тратить время на поиски злого оппонента. В конце концов, если у тебя будут успехи в избранном деле, они сами «засветятся». А таких надо давить только делами.

Вот эту свою философию он доказывал на протяжении всей своей короткой, очень трагической, но насыщенной делами жизни. Когда после успешной защиты кандидатской диссертации он пришел работать в научно-исследовательский институт, когда накопленные им за годы учебы в университете и в аспирантуре материалы начали в полной мере работать на науку, тут встрепенулись его же так называемые друзья. Он уходил вперед, а они остановились в недоумении: как, дескать, такое могло случиться, вроде учились вместе, работали... Не понять им было, что Исмаил Мизиев умел видеть то, что за горизонтом. Он жил обыкновенной человеческой жизнью, как и любой молодой человек, и в то же время он в обыкновенном был необыкновенен. Строй его мыслей никогда не нарушался, целеустремленность его была основательной. Когда он возвращался из экспедиций, он часами мог рассказывать о проделанной работе, показывал множество листов с рисунками, чертежами, схемами, цифрами.
Это для будущей книги, говорил он мне, и убирал куда-то. Даже мне он не говорил, куда.

Отсюда и успехи его в самом начале научного пути. Это и не давало покоя ревнивцам. С той подлостью, с которой столкнулся я в студенческие годы, вскоре столкнулся он сам.

- История повторяется, - сказал он мне тогда, - но теперь это со мной связано.
Ему пришлось уйти из любимого института. К счастью, его в республике ценили и как ученого, и как человека. Ему поручили создать в республике Кабардино-Балкарское отделение Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. Недавно, уже вот в 2001 году, мне пришлось по делам службы побывать в этом отделении. Когда я начал разбирать бумаги, то наткнулся на письма, написанные Исмаилом в Центральный совет Общества охраны памятников. Все то же знание предмета, глубокое проникновение в суть проблемы, краткое и ясное изложение мнения. Документы готовились с таким тщанием, что отрицательного решения поставленного вопроса просто не могло быть.

Надо было видеть, с какой радостью он взялся за работу в этой организации. К тому времени мы жили уже в одном доме по улице Ватутина. И общались часто, дружили семьями. Его планы парили между небом и землей - настолько были они огромны, неохватны.

И вдруг орел был ранен на взлете. Нелепость. Случайность. Несправедливость жизни.

Секундный случай навсегда приковал Исмаила к инвалидной коляске. Много лет он боролся с недугом. Обещаний, что все поправимо, было тоже предостаточно. Он в течение нескольких лет бывал в специальном санатории в Крыму. Газета «Коммунизмге жол», где я тогда работал ответственным секретарем, помогала ему материально, публикуя его работы на своих страницах. Благо, переводить не приходилось: как я уже упоминал ранее, он прекрасно писал по- балкарски. Поэтому печатать его материалы было одно удовольствие. Тем более что на каждую публикацию обязательно приходили отклики. Читатели ждали материалы за его подписью.

Глубокие знания этого, не будет лишним сказать, уникального человека, изложенные в его материалах, интересовали читателей нашей газеты всех возрастов. А это бывает очень редко.

- Это те материалы, - говорил он мне в те годы, - которые накапливались в студенческие годы в экспедициях.
Они публиковались в нашей газете впервые.

Я часто навещал его дома между его поездками в санаторий, перед отъездом туда и по возвращении оттуда. И ни разу не слышал от него слезливых жалоб на судьбу.

Обещают, что все будет хорошо, посмотрим, - отвечал он на мои, может быть, не очень корректные вопросы о прогнозах. И все гда я его заставал в работе. Работал он неистово. Торопился все, что накопилось, перенести на бумагу, обнародовать. Он участвовал в дискуссиях по тем или иным проблемам истории и культуры народов Кавказа, да и всего тюркского мира. Иногда ездил на такие встречи, а если не удавалось поехать, то свое мнение отправлял по почте. И с его мнением считались, на его работы ссылались.

Я не биографию этого человека пишу. А говорю о том, что он сам рассказывал и что видел я сам. И эти его рассказы во мне остались на всю жизнь потому, что я до глубины души был потрясен его мужеством. Только невиданное мужество помогало ему вести активную творческую жизнь, будучи инвалидом. Последние десять- пятнадцать лет он перестал уже ездить в «свой» санаторий и полностью переключился на исполнение главного - создания докторской диссертации. Он и написал ее, о чем мне лично сообщил, когда поставил последнюю точку и собрался отправлять на рецензию.

К сожалению, при всем том, что работа была оценена довольно высоко, защитить ее Исмаил не смог. Прежде всего, опять же «помогли» те же самые «друзья», написав вдогонку свое «мнение». Это он мне тоже говорил, не называя имен, - он думал, как полагаю, что я схлестнусь с ними.

Ему не с руки было тогда заняться конкретно выяснением отношений - ему становилось все хуже, появились одышка, лицо заострилось, дыхания его не хватало даже на короткое предложение. Но даже ощущение смерти не могло сломить его духа...

Его супруга Галя заслуживает особого разговора, когда речь заходит об Исмаиле. Среди современников я знаю только одну женщину, чем-то похожую на нее, - свою мать, которая ждет моего отца с фронта уже 60 лет. В течение многих лет исполнять желания безнадежно больного, но активно работающего мужа, растить четверых детей, учить их, обувать, обстирывать и, наконец, устроить их - это, поверьте, настоящий героизм, высокое самопожертвование.
...Весь тюркоязычный мир опирается на доводы, аргументы Исмаила Мизиева, он писал о своем народе, исследовал его историю, но никогда не являлся приверженцем его исключительности. По той простой причине, что и тогда бы Исмаил не был бы Исмаилом.


Салих Гуртуев,
писатель, заслуженный работник культуры КБР

Печать

Энергия открытия

«История рядом», «Шаги к истокам этнической истории», «Следы на Эльбрусе» - сами названия этих исследовательских трудов содержат некое излучение по отношению к предмету (истории и археологии). Это как бы части единого проекта, одушевляющего все искания Исмаила Мизиева, ибо история без конструктивного ощущения ее как целого - тюркский суперэтнос - во всей полноте компонентов (не будем здесь их перечислять) - это только Хронос, а не Традиция.

Предельно концентрированное в нем чувство истории доступно только личности заинтересованной, многогранной и ответственной за судьбу культуры, а значит, народа.

Не всякий историк может стать историком культуры, и не всякий историк культуры - ее популяризатором. Гармоничность эрудиции, интериоризованность знаний, отсутствие спеси и заскорузлости - его несомненные преимущества перед коллегами. Открытость научному общению, популярность в пределах тюркского мира и изоляция от официального научного мира, любовь земляков и универсально срабатывающий остракизм, помешавший прийти даже на похороны, зато не помешавший его оппонентам организовываться во время столь ожидаемой и важной для него защиты диссертации... Его теория этногенеза в письме «земляков» к ученому совету была политизирована на фоне событий в Нагорном Карабахе. Нашли, так сказать, и время и место. Но это всего лишь несомненное проявления слабости.

Разве немилосердность судьбы, ограничившая движение инвалидной коляской и сужавшая, как шагреневая кожа, ежечасно его физический мир, не взывала к пониманию?! Нет. Потому что он был весь в планах, написал множество книг, около 200 публикаций. В последние месяцы хотел создать в Нальчике клуб или общество инвалидов, разрабатывал проект этнографической усадьбы в Верхнем Баксане, ждал новые книги.

Неужели научные частности (с вынесением за скобки научной личности) отменяют добро - традиционную норму человеческого общежития? Поистине нешуточный научный ригоризм у нашей не столь уж почтенной балкарской науки! Помирать-то как в такой кампании?

В чем вина Исмаила Мизиева? Видимо, он своей свободой и широтой научного доказательства нарушал свойственные времени основы директивной централизованной археологии, в которой одна-единственная версия этногенеза властвовала над всем эмпирическим материалом на местах. А административно-территориальное деление обрекало науку малых народов на статус меньшинств в более крупных образованиях, и ограждало от научного взаимодействия с другими звеньями тюркского суперэтноса. Можно не соглашаться с какими-то макроуровневыми определениями в пределах тысячелетий, но трудно спорить с артефактами и вербальным (словесным) материалом эпифафики и раскопок курганной культуры и более поздней алано-сарматской и скифской, в полевом сборе которого участвовал он сам как археолог многие годы.

Его постоянными оппонентами были, прежде всего, сторонники ираноязычности скифов, за которыми в традиционной науке стояли незыблемые авторитеты - Дюмезиль, В. И. Абаев и их последователи. На недоуменные и прозаичные, как в детской «почемучке», вопросы Мизиева к оппонентам ответом было молчание и «ярлыки». Ведь коллективное огульное отрицание (т.е. ложь, чем очевиднее, тем труднее, по пословице, ее опровергнуть) не нуждалась в доказательствах.

Зеленчукская плита с аланской надписью, шумерские и скифские лексемы в тюркских языках, которые легко поддаются этноязыковой идентификации через древнефеческие и скифские языки, стали правопреемниками языка царских скифов.
Это - уже после И. Мизиева - нашло подтверждение в современных новейших методиках на уровне слогообразовательных модулей (73% тюркских слов из 100%). Этнонимы, топонимы, теонимы, которыми свободно оперирует Мизиев, весь арсенал фольклорных доказательств, глубокая проработка историографии - всему этому надо учиться современным исследователям, что они и делают, только в интертексте, под своим именем. Это доказывает, что креативность вклада И. Мизиева подтверждена временем.


Фатима Урусбиева,
доктор культурологии

Контакты

...

Наши друзья

assia big

kuliev

mechiev

elbrusoid

otarov

balkteatr big

 

temukuev