Печать

Историография работ - Зрелость мастера


Зрелость мастера

Масштабная личность видного ученого-кавказоведа И. М. Мизиева до сих пор не привлекала серьезного внимания со стороны исследователей истории и этнографии народов Кавказа. Безусловно, идеи и концепции И. М. Мизиева можно подвергнуть критике, однако нельзя отрицать значительное влияние его работ на развитие как отечественного кавказоведения в целом, так и этноархеологии в частности.

Значительным вкладом в историческую науку явились монографические исследования И. М. Мизиева, опубликованные в последние годы жизни автора.

В 1986 г. увидела свет его монография «Шаги к истокам этнической истории Центрального Кавказа» [1], вызвавшая неоднозначную оценку специалистов. Предвидя критические замечания, доктор исторических наук В. Б. Виноградов в предисловии особо подчеркивает, что новая «работа И. М. Мизиева меньше всего относится к числу тех, что содержат окончательный ответ по широкому спектру поднятых вопросов этнической истории Центрального Кавказа в ее тесной связи с ближайшей и дальней округой. ...Она выгодно отличается от образцов традиционной научно-популярной литературы, потому что цель автора не облегченно изложить апробированные ученые концепции и версии, а увлечь читателя по непроторенным, а часто еще и непознанным тропам к истокам тюркско-кавказских связей в историческом прошлом» [2].

И. М. Мизиев преднамеренно, как нам кажется, в ряде случаев вызывает огонь критиков на себя, защищая основные концепции «тюркского этноцентризма» (можно объяснить эту позицию как ответную реакцию на господствовавшую в то время в отечественной историографии концепцию «автохтонного этноцентризма»). Метод научной полемики, избранной автором, в определенной степени (впрочем, весьма оправданной и достаточно корректной), несомненно, несет эмоциональную нагрузку. По справедливому замечанию доктора филологических наук И. X. Ахматова, известного специалиста в области тюркских языков, И. М. Мизиев «никогда не шел в науке «благоустроенными» проторенными тропами, он всегда искал новый подход к решению волнующих его проблем, всегда умел подвергнуть сомнению то, что обычно преподносилось как готовый шаблон» [3].

Автор указывает, что «интерпретация этнических проблем Северного Кавказа не всегда соответствует исторической действительности и показанию письменных источников» [4]. Отечественные ученые по-разному пытались объяснить формирование полиэтничной структуры Кавказа. Выдающийся русский ученый, академик В. Ф. Миллер (1848-1913) писал по этому поводу следующее: «Кавказ становился «горой» языков», которая представляет капитальный интерес для этнографии. ...Если когда-либо удастся решить небольшое число запутанных вопросов о национальности разных народов, некогда сменявших друг друга в древние времена и средние века в необозримых степях Южной России, то только под условием изучения этнографии Кавказа» [5].

Данные археологии, антропологии и глоттохронологии ярко свидетельствуют об этногенетическом единстве автохтонного населения Кавказа (что, кстати говоря, подтверждает известную библейскую концепцию о едином происхождении кавказских народов) [6].

Длительные и интенсивные этнические процессы, происходившие, в частности, на Северном Кавказе, привели к образованию значительного конгломерата гетерогенных этносов (равно как субэтносов и локальных этнографических групп), которые совершенно справедливо рассматриваются исследователями в единой семиотической системе культуры.

Изучение различных элементов традиционной культуры автохтонов Кавказа позволяет сделать заключение (на основе анализа археологических данных, специфики гуманитарной культуры, рациональных знаний, топонимического словаря, антропонимии и т.д.) о совмещении синхронии и диахронии, что особенно ярко проявляется на примере некоторых этносов, длительное время компактно проживающих в иноэтничном окружении и пришедших на территорию Кавказа в результате поздних миграционных процессов.

Нельзя не согласиться со справедливыми словами академика В. И. Абаева: «Создается впечатление, что при всем непроницаемом разноязычии, на Кавказе сказывается единый в существенных чертах культурный мир» [7]. Бесспорно, однако, что в последние десятилетия, в связи с происходящими процессами урбанизации, этнографические и диалектные различия стираются, и этническое самосознание перемещается из сферы культуры жизнеобеспечения в соционормативную; вследствие крупных этнокультурных перемен особую остроту приобретают проблемы аккультурации.

Вместе с тем следует отметить, что полиэтническая структура Кавказа (и это отмечалось многими кавказоведами) дает богатый сравнительный материал для понимания межэтнических контактов; особый интерес в этом плане представляют этнолингвистические группы некогда единого тюркского праэтноса.

Следствием этнокультурных контактов, как правило, является межэтническая интеграция, т.е. взаимодействие различных по сво¬им языково-культурным параметрам этнических единиц. Этнолекты Кавказа под воздействием территориального фактора (изменение прежней территории расселения этноса, миграция отдельных его групп в районы, значительно отличающийся от прежних по своим природным условиям и т.д.) утрачивают свои этнонимы и экзоэтнонимы, происходит этническая (и, как особый этап, языковая) ассимиляция. При этом некоторые элементы традиционной культуры «могут сохраниться после изменения этнического самосознания, утратив роль символов этнической принадлежности» [8].

Субстратные элементы в традиционной культуре большинства кавказских автохтонов не столь существенны и немногочисленны.

И. М. Мизиев впервые вводит в научный оборот шумеро-балкаро-карачаевские схождения и скифо-тюркские параллели (именно этот очерк в его работе вызвал впоследствии особенно оживленные дискуссии среди специалистов). Стоит подчеркнуть, что, исследуя шумеро-тюркские лексические схождения, автор опирается на апробированные толкования и переводы шумерских слов, зафиксированные в работах М. И. Дьяконова и ряда других крупных специалистов по переднеазиатским языкам.

И. М. Мизиев подчеркивает, что не является специалистом-языковедом и что приведенные материалы не являются истиной в последней инстанции, а всего лишь позволяют высказать предположение о культурном родстве шумерского с ныне живыми тюркскими языками (при этом автор опирается на обширный корпус специфических источников). Сделанные им выводы базируются на следующих факторах:

1) еще в начале XX в. Ф. Гоммель высказал предположение, что переднеазиатские языки распадаются на три значительные языковые группы: шумеро-алтайскую, алорадскую и семитскую; при этом к шумеро-алтайскому он относит урало-алтайские языки, упоминая при этом древнетюркские надписи южной Сибири и Монголии, относящиеся в VIII в. (хотя имеются письменные источники, говорящие о существовании письменности еще у гуннов) [9];

2) в середине XVIII в. до н.э. в Переднюю Азию хлынули значительные массы кочевых племен, вошедших в историю под именем касситы; по мнению автора, это тюркоязычные племена;

3) имена многих шумеро-аккадских богов присутствуют в пантеоне балкаро-карачаевских богов; в разговорном балкаро-карачаевском языке бытуют как живые формы божественного заверения, клятвенных заклинаний, изречений, наговоров.

Контакты

...

Наши друзья

assia big

kuliev

mechiev

elbrusoid

otarov

balkteatr big

 

temukuev