Печать

Историография работ

Начало пути


Первое монографическое исследование И. М. Мизиева «Средневековые башни и склепы Балкарии и Карачая» вышло в свет в 1979 г. в издательстве «Эльбрус» (Нальчик). Предисловие к этой книге составлено заслуженным деятелем науки КБАССР и ЧИАССР, доктором исторических наук, профессором Е. И. Крупновым. «Предлагаемая вниманию читателей книга И. М. Мизиева «Средневековые башни и склепы Балкарии и Карачая», - пишет он, - подводит первые итоги научному изучению замечательных памятников архитектуры этих областей. Одновременно она должна явиться действенным стимулом для углубленного изучения (пока не поздно) этих важнейших исторических источников для всестороннего освещения средневековой истории, быта и культуры балкарцев и карачаевцев» [1].

Структурно монография состоит из введения, двух глав и заключения. Проанализировав отдельные разрозненные публикации результатов археологических работ своих предшественников, в частности, работы Г. А. Кокиева, А. А. Иессена, Л. И. Лаврова, К. Т. Лайпанова и др. [2], И. М. Мизиев во вводной части формулирует ряд проблем и задач, которые предполагает содержательно раскрыть в книге. К неизученным вопросам истории Балкарии и Карачая на тот период он относит проблемы развития феодальных отношений, экономического уклада, особенностей духовного мира балкарцев и карачаевцев в ХIII-ХVIII вв. и, конечно, вопрос об их происхождении. Слабую изученность карачаево-балкарского народа он объясняет несколькими причинами. Во-первых, тем, что дореволюционный материал по истории этого этноса составлен в виде путевых заметок и статистических описаний, охватывающих преимущественно XVIII-XIX в. Во-вторых, исследования, плодотворно начатые в 30-е годы, были прерваны Великой Отечественной войной. И, наконец, тем, что археологический материал был слабо привлечен к анализу и рассмотрению многочисленных вопросов карачаево-балкарской истории, и в частности при рассмотрении этногенеза на научной сессии 1959 г. [3]

И. М. Мизиев разделяет позицию А. А. Иессена, что «основные опорные вехи и хронологию исторического развития мы наиболее надежным способом можем получить только путем исследования археологических памятников» [4]. Основным источником по воссозданию истории позднесредневекового периода, по мнению И. М. Мизиева, являются башенные и склеповые памятники, которые практически неизучены.

В первой главе монографии «Позднесредневековые оборонительные сооружения Балкарии и Карачая» дан общий анализ башенных сооружений, география их размещения, описание и типология башен, их сравнительный анализ, а также хронология и причины их возникновения.

По выявленным И. М. Мизиевым литературным и архивным свидетельствам, а также на основе проведенных им полевых исследований, на территории Балкарии и Карачая на конец 60-х - начало 70-х гг. прошлого века насчитывалось три с половиной десятка оборонительных сооружений. Не все из них имели удовлетворительное состояние, часть сохранилась лишь во фрагментах. Интересно отметить, что даже в сравнительно небольшой исторический период, а именно с 1849-го по 1867 г., часть памятников была уничтожена. Об этом отмечено в отчете братьев Нарышкиных, проводивших археологическую разведку в 1867 г. Они не обнаружили целый ряд памятников, описанных их предшественником А. Фирковичем восемнадцатью годами раньше [5].

Географически башенные сооружения Балкарии и Карачая находятся в высокогорных районах между Боковым и Скалистым хребтами Кавказа - в зоне Северной депрессии. И. М. Мизиев отмечает, что число сооружений убывает от верховьев р. Черека и р. Кубани, с промежуточным скоплением в Верхнем Чегеме, где было 14 башен. Из них лишь 4 памятника сохранились в удовлетворительном состоянии. От остальных остались незначительные следы.

Кроме этого, автор разделяет башни и крепости Балкарии и Карачая не только по географическому месторасположению, но и на расположенные на недоступных уступах скал и вершинах, и па сооружения, расположенные непосредственно вблизи от них.

В своем исследовании И. М. Мизиев предлагает типологию башенных сооружений, основанную на методе, в основе которого лежит разделение башенных сооружений по топографическому признаку. Выявленные подобным образом группы и типы хорошо выделяются хронологически и по функциональному назначению.
В группу «А» автор объединил сооружения, построенные на недоступных скалах и площадках, а в группу «Б» - сооружения, расположенные в долинах ущелий. Каждая их этих групп, в свою очередь, объединяет несколько типов сооружений.

К первому типу И. М. Мизиев отнес три памятника: башню над старым аулом Хулам в Хуламо-Безенгийском ущелье, башню над старым аулом Кюннюм в Черекском ущелье и башню над аулом Хурзук в Карачае. Эти башни имеют разную геометрическую форму, зависящую от естественных конфигураций скальных площадок.

Ко второму типу группы «А» также относятся три памятника: Малкар-Кала, Болат-Кала в Черекском ущелье (в сел. В. Балкария) и Карча-Кала в Карачае у городища В. Архыз. Как отмечает исследователь, «в отличие от башен они намного больше по размерам, имеют различные жилые и хозяйственные постройки, оборонительные стены. Отличаются мощностью отдельных сооружений, общей грандиозностью всего комплекса, внутреннее пространство их часто разделено на несколько помещений, у стен иногда сооружены лежанки, хозяйственные ямы и пр.» [6].

К третьему типу группы «А» автором отнесены оборонительные сооружения, составляющие систему укреплений с сильно защищенной, а тогда недоступной цитаделью, венчающей весь комплекс. По технике строительства и планировке они схожи с постройками первого типа, отличительной чертой является лишь то, что они являются частью строго продуманной оборонительной системы. К данному типу отнесены укрепления Зылги в Черекском ущелье и Усхур в Хуламо-Безенгийском [7].




К последнему, четвертому типу группы «А», И. М. Мизиев отнес два интереснейших памятника - замок Джабоевых, расположенный и 5 км к северо-востоку от сел. Безенги, и замок над аулом Курнаят в Черекском ущелье. При этом отмечено, что замок Джабоевых резко отличается от всех перечисленных ранее памятников как по конструктивным особенностям и строительному мастерству, так и по функциональному назначению [8]. Наибольшее сходство имеется лишь с замком Курнаят, который дополняет число средневековых фортификационных памятников в сел. В. Балкария, занимая удобное стратегическое место и являясь одним из опорных пунктов всей оборонительной системы, окаймляющей высокогорную котловину В. Балкарии.

Группу «Б», по И. М. Мизиеву, составили башни, находящиеся непосредственно в аулах. Сюда отнесены: башня Амирхана, башня Абаевых в Черекском ущелье, башня Ак-Кала в Хуламо-Безенгийском ущелье и башня Балкаруковых в Чегемском ущелье. В свою очередь эти памятники автор разделил на два типа. Первый тип - это одинокие башни без каких-либо построек. Это частично сохранившаяся башня Абаевых, расположенная в 100 м к юго-востоку от хорошо известной башни Абай-Кала над аулом Кюннюм [9]; башня Амирхана, находящаяся в Черекском ущелье у пустующего древнего аула Шканты, и башня Ак-Кала, расположенная на юго-западной окраине сел. Безенги.

Второй тип группы «Б» составили башни, близкие первому типу, но имеющие при себе жилые и хозяйственные постройки. Это башня Абаевых и башня Балкаруковых. Эти памятники относятся к числу лучших сохранившихся архитектурных памятников Балкарии и имеют краткие описания и упоминания во многих работах"'.

Представив типологию и описание башенных сооружений позднего Средневековья на территории Балкарии и Карачая, И. М. Мизиев делает вывод о том, что изобилие башен и других защитных сооружений в балкарских ущельях свидетельствует о важности этих районов в истории балкарского народа. «Эти районы были великолепно защищены; тщательно оберегались дороги и подступы к глубоким горным котловинам, где размещались горские аулы» [11], - пишет он.

Достаточно интересными и важными являются наблюдения автора относительно сравнения башенных сооружений Балкарии и Карачая с аналогичными постройками в других районах Центрального Кавказа. Архитектурное сходство карачаево-балкарских памятников с памятниками Осетии, Чечни, Ингушетии, Хевсуретии заключается в ряде сходных внешних элементов, таких, как местонахождение (труднодоступные скалы или близость к населенным пунктам), назначение, бойницы, ниши, межэтажные перекрытия, наличие крестообразных просветов, сужение стен кверху. Отличительные признаки охватывают ряд специфических архитектурных особенностей, «что для правильного понимания и исторического осмысления фортификационной архитектуры Балкарии и Карачая приобретает научное и культурно-историческое значение» [12].

Отличительные элементы карачаево-балкарских башенных сооружений, по И. М. Мизиеву, сводятся к следующему:

1) отсутствие четкого разделения башен на боевые и жилые. Вероятно, эти функции сочетались одновременно;

2) отсутствие пирамидально-ступенчатых, плоских с барьерами и зубцами по 4 углам перекрытий;

3) отсутствие каменных мешков для пленных и деревянных замков и устройство входов на уровне 2-го этажа;

4) отсутствие в стенах верхних этажей навесных балкончиков над бойницами (машикулей);

5) отсутствие опорных столбов, установленных в центре первого этажа для поддержки межэтажных перекрытий.

Таким образом, оборонное строительство балкарцев и карачаевцев опирается на глубокие местные традиции, имеющие раннесредневековые корни [13]. Памятники несут на себе следы местного самобытного развития, хотя зодчество в Балкарии и Карачае не достигло такого расцвета, как в нагорных районах Чечни, Ингушетии, Хевсуретии и Сванетии [14].

Время возникновения башенных сооружений на территории Балкарии и Карачая автор тесно связывает с развитием социальных отношений в карачаево-балкарской среде. В ХVIII-ХIХ вв. в аланском обществе, куда входили исследуемые районы, наблюдались все признаки возникновения раннефеодальных устоев. Аланы, в свою очередь, являются одним из основных этнических слагаемых в формировании карачаево-балкарского этноса. К Х-ХII в. возникают средневековые городища В. Чегем, В. Архыз, Хумара, Гиляч и др., ставшие центрами ремесла, торговли, культуры. Появляется необходимость в укреплениях. Феодальная знать вместе с родоплеменной верхушкой возводят укрепленные резиденции. Немаловажную роль играли и внешнеполитические причины. Так, в начале XIII вв. (1237-1240) монголо-татарские захватчики нашли укрепленными почти все ущелья Центрального Кавказа [15]. Ко времени XIII-ХIV вв. И. М. Мизиев относит появление некоторых сооружений группы «А», где в башнях и крепостях жили семьи, выделившейся социально-родовой верхушки общества (Болат-Кала, Малкар-Кала, Карча-Кала и др.) [16]

Новые, более совершенные формы оборонительных сооружений и укрепленных объектов появляются в ХI-ХV вв. (комплексы Зылги и Усхур). Появление крупных феодальных резиденций автор относит к XIV в. (Курнаят и замок Джабоевых) и расценивает это как результат окрепшего феодализма в балкарской среде [17].

Вторая глава книги посвящена анализу позднесредневековых склеповых памятников Балкарии и Карачая. Этот вид памятников также представляет большой интерес для воссоздания средневековой истории карачаево-балкарцев. В главе представлен сопоставительный анализ склеповых памятников с аналогичными памятниками соседних областей Северного Кавказа, их типологическая и хронологическая классификация, причины их возникновения и гибели, вопросы генезиса и эволюции склеповых сооружений Балкарии и Карачая и их соотношение с подобными памятниками раннего Средневековья. Бесспорным является тот факт, что для решения подобного рода задач недостаточно знания лишь материала по исследуемой области, необходимы обширные академические познания и хорошее владение археологическими данными по всему региону. На территории Балкарии и Карачая, как отмечает И. М. Мизиев, зафиксировано около 50 наземных склепов, однако многие из них не сохранились (напр. около 20 склепов у сел. Гунделен, два склепа Абаевых в В.Балкарии, три склепа у селений Бабугент и Кашкатау, склепы у селений Булунгу, Думала, Безенги, Былым, у г. Карачаевска и др.). Сохранились до наших дней 17 различных склепов, каждый из которых был изучен автором в рамках археологических экс¬педиций КБНИИ в 1965-1968 гг. [18] Их географическое положение, как и в случае с башенными сооружениями, относится к горной зоне. За пределы высокогорья они выходят в редких случаях и содержат уже мусульманские захоронения, что говорит об их более позднем происхождении (XVIII - начало XIX в.) [19]. Наиболее плотное скопление этого вида памятников находилось в Верхней Балкарии и Верхнем Чегеме.




Подобные памятники широко распространены по территории горной зоны Северного Кавказа и относятся к эпохе позднего Средневековья. Визуально они представляют собой домики и башенки различной величины, сложенные из обработанного камня на прочном известковом растворе, круглоплановые, многогранные и прямоугольные. Функциональное назначение у всех было одно - захоронение членов знатных феодальных семей и отдельных князей.

И. М. Мизиев предлагает типологизировать склепы-мавзолеи Балкарии и Карачая по форме основания и перекрытия и выделяет три группы:
1) круглые в основании с куполообразным перекрытием;
2) прямоугольные в основании с двускатной крышей;
3) многогранные в основании с пирамидальной крышей [20].

Первая группа включает в себя два склепа. Один у сел. Ташлы-Тала, другой у сел. Мухол. Но, несмотря на то, что автор объединил их в одну группу, основываясь на отличительных чертах, он в то же время разделяет их на два типа.

Вторая группа является более многочисленной, в нее входят 10 памятников. Три склепа у сел. Карт-Джурт в Карачае, 1- в древнем ауле Шканты, 1 - на могильнике Курнаят, 1 - у замка Джабоевых, склеп Камгута - в нескольких километрах выше г. Тырныауза, 3 - у сел. Верхний Чегем. В основании эти склепы прямоугольные с высокими двускатными крышами, сооружены из хорошо обработанных камней, на известковом растворе и покрыты с обеих сторон прочной штукатуркой. Их исследователь разделил на два типа.

К первому типу отнесен склеп в сел. Шканты и склеп Камгута. К моменту исследования склепа в сел. Шканты могила была разрушена, в связи с чем сказать что-либо об обряде, связанном с ней, не представилось автору возможным. Склеп Камгута заключает в себе больше информации, несмотря на полуразрушенное состояние. Однако во время путешествия братьев Нарышкиных склеп был еще цел. Он принадлежал князю Камгуту Крымшаухалову. На одной из стен было изображение оленя, а у входа отпечатки рук, что является особенностью усыпальницы.

Специфической особенностью этих склепов, позволивших объединить их, является наличие оград и специальные дворы перед склепами [21].

Второй тип включил себя 6 склепов - три склепа у сел. В. Чегем, два - у сел. Карт-Джурт и один на могильнике Карнаят.

Верхнечегемские склепы содержали от одной до трех могил. До наших дней сохранилась одна, которую в 1959 г. Исследовала Е. П. Алексеева. Она хронологически возвела ее к погребениям IХ-ХII вв. [22]

Курнаятский склеп также возведен над могилой, которая была варварски ограблена. Автор относит этот могильник к ХIV-ХV вв. Интересное замечание по поводу данного склепа-мавзолея сделал А.А. Миллер, восприняв его за христианскую часовню [23].

Карт-джуртские склепы, по мнению И. М. Мизиева, аналогичны верхнечегемским. Давая их характеристику, он обращает внимание на то, что склепы окружены могилами ХVIII в., а древнее кладбище используется для захоронений и в наши дни [24].

Один из склепов Карт-Джурта автор выделил в отдельный третий тип, т. к. он был двухъярусным.
Четвертый тип также представлен одним склепом. Это склеп- мавзолей у замка Джабоевых в Хуламо-Безенгийском ущелье. Основанием выделения в отдельный тип является его промежуточное положение между круглыми и прямоугольными по форме склепами.

Третью группу склепов представляют шесть памятников: 4 у сел. В.Чегем, 1 - у сел. Булунгу и 1 - в заброшенном ауле Коспарты. Их отличительной чертой является многогранность в плане, крыша, представляющая многогранную пирамиду и завершенная большим замковым камнем-шишаком.

И. М. Мизиев разделил эту группу на два типа. К первому отнесены шестигранные пирамиды: склеп у сел. Булунгу, именуемый «Къач-Кешене», и склеп у сел. Коспарты. Сюда же автор отнес и несохранившийся, но описанный В.Тепцовым склеп в сел. Былым.

Ко второму типу отнесены восьмигранные склепы. Их отличает строгость архитектурных линий и соотношение размеров. В данную группу вошли 4 склепа у сел. В. Чегем. По описаниям, сделанным А.Ф. Миллером, эту группу могут дополнить два разоренных склепа Алимурзы и Сосрана Абаевых в ауле Шканты.

Заслуживает внимания одно из замечаний, сделанных И. М. Мизиевым относительно Верхнечегемских мавзолеев. Дело в том, что захоронения в этих могильниках признаны мусульманскими [25], в то время, как окружающие склепы могилы не придерживаются мусульманской ориентировки и расположены по кругу. И. М. Мизиев предположил, что на момент создания склепов социальная верхушка, для которой сооружались мавзолеи, была исламизирована, в то время как общество в целом еще не приняло мусульманство [26]. 

Рассматривая вопрос датировки склепов, автор призывает ориентироваться не только на сам памятник, но и на окружающие захоронения. Примыкающие вплотную к мавзолеям могилы дают более полную и верную картину. В вопросе о времени возникновения многогранных наземных склеповых сооружений в Балкарии и Карачае И. М. Мизиев солидарен с мнением Л. П. Семенова и А. А. Иессена, датировавшие их появление ХIV-ХV вв. Их аргументированное мнение он дополняет материалами собственных археологических изысканий. Сложнее обстоит дело с датировкой прямоугольных склепов. Его вывод звучит следующим образом: «Наиболее древние круглоплановые склепы появляются не позднее ХV в. - ранний тип представлен склепом у сел. Ташлы-Тала. А существуют они вплоть до ХVII-ХVIII вв. (склеп в сел. Мухол). Наиболее ранними прямоугольными склепами являются Курнаятский ХIV-ХV вв. и склеп у замка Джабоевых, появившийся не позднее ХVI в. Из граненых склепов ранним является склеп у сел. Булунгу... Расцвет склеповой культуры представлен более поздними двухскатными ограненными, тщательно сооруженными склепами... Эти склепы относятся к ХVII-ХVIII вв. Суммарно все склепы можно разделить на две хронологические группы - первая группа объединяет склепы ХV-ХVI вв. (Ташлы-Тала, у замка Джабоевых, Курнаят). Вторая объединяет склепы ХVI-ХVIII вв. (все остальные)» [27].

В этой главе автор также представляет сопоставительный анализ склеповых сооружений Балкарии и Карачая с подобными сооружениями в других районах Северного Кавказа, где они бытовали в рассматриваемую эпоху. Особое внимание уделено схожести карачаево-балкарской и дигорской склеповой культуры.

Появление наземных склеповых сооружений И. М. Мизиев связывает с социальным расслоением общества и считает их его материальным отражением. Реализация культа мертвых рассматривается и представляется им как продукт социально-экономических условий. Он менялся вместе с изменениями, происходящими в обществе, «с разложением родовых устоев и возникновением феодальных отношений, - пишет он,- возникали наземные склепы»28. Подтверждением этому служит то, что каждый из склепов приписывается отдельным княжеским семьям или главе феодальной фамилии; наземные склепы-мавзолеи располагаются на синхронных кладбищах ХIV-ХVIII вв., где основная часть могил - либо каменные ящики, либо полуподземные склепы, одновременные с мавзолеями; карачаево-балкарские наземные склепы содержали максимально три захоронения.

Таким образом, по мнению, И. М. Мизиева, в отличие от других районов Северного Кавказа, наземные склепы появились в Балкарии и Карачае не в силу религиозного культа или малоземелья, а «в силу становления феодального строя в этих областях».

Материалы, представленные автором в данной монографии, существенно обогатили представления о средневековой истории и культуре балкарцев и карачаевцев.




В 1972 г. Исмаил Муссаевич Мизиев был назначен руководителем археологической экспедиции, созданной Кабардино-Балкарским научно-исследовательским институтом для обследования курганов в Чегемском и Баксанском районах КБАССР. Финансирование экспедиции взяли на себя строящиеся предприятия Министерства мелиорации и водного хозяйства КБАССР, т. к. в связи со строительством оросительных систем под угрозой оказались сотни курганов, принадлежащих различным историческим эпохам.

Экспедиция работала 8 месяцев, исследовав 86 курганов у селений Чегем I, Чегем II, Кишпек. Начальниками отрядов были Р. Ж. Бетрозов и А. X. Нагоев.

Результаты данной экспедиции опубликованы в совместной монографии И. М. Мизиева, Р. Ж. Бетрозова и А. X. Нагоева «Археологические раскопки 1972 г. в Кабардино-Балкарии», изданной в Нальчике в 1973 г.

Структурно работа построена следующим образом: введение, три главы, заключение и список сокращений.

Первая глава объединила описание комплексов майкопской культуры. Вторая глава посвящена комплексам северокавказской культуры, а последняя глава характеризует кабардинский курганный могильник у сел. Чегем II. Структура обусловлена тем, что раскопанные курганы, относящиеся к эпохе бронзы, отчетливо делятся на две хронологические группы. Первая группа относится к концу III - началу II тыс. до н.э. и входит в круг памятников знаменитой майкопской культуры эпохи ранней бронзы, а вторая относится к памятникам северокавказской культуры развитой бронзы II тыс. до н.э. [30]

Анализируя найденные материалы, авторы обращают внимание на сочетание чисто майкопской керамики и ряда других предметов, не характерных для данной культуры. Отмечается также, что в комплексе предметов степных культур сочетаются предметы позднего этапа северокавказской культуры [31]. Глубокую и развернутую интерпретацию добытого материала в данной монографии авторы не дают, считая, что она возможна лишь после завершения раскопок в бассейне р. Чегем, проведения ряда корреляционных исследований по обряду захоронений, инвентарю, морфологии курганных насыпей и т.д.

«Дальнейшее и более скрупулезное изучение различных изделий из бронзы, камня, кремня, керамики, кости и т.д., - пишут они,- а также лабораторные анализы большого количества остеологического материала, безусловно будут способствовать более яркой обрисовке исторической картины на территории не только Кабардино-Балкарии, но и всего Северного Кавказа в эпоху бронзы, освещению вопросов хозяйства, культуры и взаимосвязей древнего населения Кабардино-Балкарии с соседними областями, с населением синхронных культур Кавказа, а также уточнению о локальных вариантах местных культур» [32].

Дальнейшие шаги И. М. Мизиева в науке сопровождались отчасти анализом и интерпретацией археологического материала, добытого в этой и последующих экспедициях. Привлекая этнографические данные, языковые, фольклорные и письменные источники, мозаичные фрагменты складываются у него в довольно четкую, логически понятную систему. В частности, в вопросе относительно майкопской культуры и ее симбиоза с другими культурами у него сложилось вполне определенное мнение. Кратко он изложил его в статье «О создателях майкопской культуры», опубликованной в журнале «Советская археология» (1990. № 4). Отвечая на вопрос «Как создавалась майкопская культура?», И. М. Мизиев пишет: «Мое отношение к этой теме заключается в ответах на следующие вопросы: 1) имеются ли на Северном Кавказе комплексы степного происхождения и курганные захоронения домайкопского времени? 2) находят ли раннемайкопские захоронения по своему инвентарю и погребальному обряду аналогии в Урало-Донском междуречье? 3) является ли курганный обряд привнесенным на Северный Кавказ? 4) можно ли назвать самых ранних «курганников» первыми степняками-кочевниками, проникшими в Предкавказье? Поскольку ничего, кроме единодушного «да», на поставленные вопросы я не предвижу, следовательно, курганный обряд погребения и специфический набор предметов привнесены на Кавказ древнейшими степняками» [33].

Облик степной культуры менялся в кавказской среде. Степняки испытывали влияние, с одной стороны, протоабхазо-адыгского массива, с другой - протонахско-дагестанского массива. Двухсторонние заимствования были неизбежны. Так, серьезным индикатором влияния курганной культуры является то, что дольмены «заходят» под курганную насыпь, которая ранее была им незнакома. В пользу выдвигаемой теории, по мнению И. М. Мизиева, говорит и сохранение на ранних этапах формирования майкопской культуры степных традиций. А именно: облицовка деревом могильных ям; устланное корой, камышом, чистой желтой глиной дно; прежде нехарактерное для туземного населения сопровождение умерших: конечности, лопатки и астрагалы овец. Кавказские черты в виде каменных набросок над могильной ямой, галечная вымостка дна могил и другое появляются позже.

Таким образом, взгляды И. М. Мизиева на майкопскую культуру и ответ на вопрос «кто такие майкопцы?» сводятся к следующему:

- «майкопцы» - это «окавказившиеся потомки древних «курганников». Их главный этнический определитель - это курганный погребальный обряд, зародившийся в Волго-Уральском междуречье. А симбиоз культуры древнеямников и предкавказских племен в середине III тыс. до н.э. дает раннюю майкопскую культуру;

- на новослободненском этапе майкопской культуры курганы проникают на южный Кавказ и далее в Малую Азию, где, как говорил Ибн-аль-Асир, «земля берет верх» и кочевники постепенно превращаются в оседлых и полуоседлых земледельцев и скотоводов;

- сведения о вторжении неизвестных племен с севера и северо- востока, со стороны гор в Месопотамию являются хрестоматийными;

- археология фиксирует «движение курганов» только с севера на юг, а не наоборот, поэтому нет возможности говорить о южных истоках этнической истории майкопских племен - «курганников». Южные истоки справедливы только применительно к их материальной культуре [34].

Предложенная автором теория происхождения майкопской культуры ярко демонстрирует, что он выходит далеко за рамки «описательной» археологии, демонстрируя превосходные аналитические способности.

В 1976 г. в книжном издательстве «Эльбрус» выходит очередная работа И. М. Мизиева « Туристскими тропами в глубь веков». Это научно-популярное издание, предназначенное для всех интересующихся историей Кабардино-Балкарии. В 70-е гг. республика была известным туристическим центром. По ее территории проходило 22 всесоюзных и 14 местных туристических маршрутов. Практически все они располагались в горной местности, охватывали ущелья Балкарии и горные перевалы. По пути маршрутов располагалось огромное количество памятников древней истории и культуры балкарского и, отчасти, кабардинского народов. Идея автора заключалась в популяризации научных знаний и открытий по истории коренных жителей края. «Всякая историческая дисциплина, - пишет в своей книге И. М. Мизиев,- призвана отвечать на вопросы где было, что было, когда и почему? Уникальные памятники древности на интересных туристических маршрутах прекрасного уголка Кавказа - Кабардино-Балкарии - позволяют в определенной степени осветить эти вопросы» [35].

Общая идея книги реализуется через ряд глав: «Человек и история», «Земля и люди», «Несколько слов о вещах и археологии», «Где было», «В заоблачной долине», «У безенгийской стены», «А теперь в Чегем», «Мумии в горах», «Когда и почему?», «Народ и памятники». Главы представляют собой небольшие очерки, написанные легким стилем, доступным даже школьникам. Но, несмотря на легкость изложения, книга построена на серьезном археологическом материале. Она содержит популярное описание многочисленных архитектурных памятников эпохи Средневековья. Автор приводит народные легенды и предания, связанные с ними. Например, балкарская легенда о крепости Баксанук-Кала над аулом Шики или предание о кургане Андемиркана близ сел. Аушигер. Поэтические вкрапления стихов Кязима Мечиева и Кайсына Кулиева во многом облегчают восприятие материала.

Важно то, что автор приводит в работе данные о первых источниках по истории балкарцев, которые ранее были известны ограниченному кругу ученых-исследователей. Так, первое упоминание о балкарском (Черекском) ущелье и его жителях Басианах, имеющееся в грузинской надписи ХIV-ХV вв. на золотом кресте Спасской церкви в с. Цховати Ксанского ущелья Южной Осетии. В ней говорится, что Эристав Ризия Квенипневели сделал пожертвования этой церкви в память о том, что он попал в плен в Басиане и был выкуплен на средства Цховатской Спасской церкви [36].

В книге приводится и самое раннее известие о чегемцах, относящееся к 1718 г. и принадлежащее лейб-медику Петра Первого Готлибу Шоберу, который именует их «татарами чегемскими» [37].

Интерес к одному из маршрутов, проходящих из Верхней Балкарии через труднейший перевал Центрального Кавказа - Гезевцик (3435 м) по леднику Штулу, «подогревается» данными о том, что именно этим путем в 1651 г. проезжало посольство Московского государства в Имеретию. Посольство возглавлялось видным дипломатическим деятелем Московского государства XVII в. дьяком Алексеем Ивановичем Иевлевым и его сподвижником Н. М. Толочановым. У балкарских владельцев они пробыли с 17-го по 31 мая 1651 г., придя к ним через перевал Курнаят [38].




Эта небольшая по объему (около 3 п.л.) работа И. М. Мизиева сравнима с увлекательным путешествием, рождающим удивительные картины старины и зовущим к исследованию и изучению ее истоков. «Пройдет один, потом другой, третий... И - тропинка. Тропинка - мать дороги. Пусть ваши тропы, как верные нити, лягут вдоль вашей широкой магистрали в будущее» [39].

Продолжением исследований Исмаила Муссаевича Мизиева стала научная монография «Балкарцы и карачаевцы в памятниках истории», увидевшая свет в 1981 г. Это была первая из крупных работ И. М. Мизиева, изданная после автокатастрофы, приковавшей его на долгие годы к инвалидной коляске.

Во вводной части автор дает характеристику балкарцев и карачаевцев, состояния изученности темы, определяет цель своего исследования.

Первая глава книги называется «Поселения». В ней дается подробная характеристика средневековых карачаево-балкарских поселений. Их общую массу И. М. Мизиев разделил на две группы. В первую вошли поселения типа Верхне-Чегемского, Верхне- и Нижне-Архызских городищ ХIII-ХIV вв.; во вторую объединены городища типа Эль-Журт ХV-ХVIII вв. и этнографически известные поселения типа Кюннюм, Коспарты, Шканты, Шики, Эль-Тюбю, Булунгу (в Балкарии) и Хурзук, Карт-Журт, Учкулан (в Карачае) [40]. Особенно подробно И. М. Мизиев остановился на описании Верхне-Чегемского, Верхне- и Нижне-Архызского городищ и городища Эль-Журт.

Отдельная глава посвящена характеристике могильников. В средневековую эпоху балкарцы и карачаевцы использовали для захоронения обычные грунтовые ямы, каменные ящики, подземные и полуподземные и надземные склепы. Грунтовые могильники представлены в книге характеристикой могильника Байрым, расположенного близ современного сел. В. Чегем, могильника у Верхне-Чегемского городища, открытого и исследованного в 1960 г.; могильника у сел. Карт-Журт, восемь погребений которого были обследованы Е. П. Алексеевой в 1958 г.

Каменные ящики как один из видов захоронений, имеющих местную кавказскую традицию и бытовавший до позднего Средневековья, описаны И. М. Мизиевым на примере могильника на городище Нижний Архыз, могильника между Мухолом и Коспарты, могильника на горе Курнаят, могильника у сел. Ташлы-Тала.

Анализ перечисленных памятников позволил автору сделать вывод о том, что позднесредневековые могильники Балкарии и Карачая имеют много общего, идентичного как по обряду погребения, так и по инвентарю. «Они представляют собой, - пишет он, - материальное отражение существовавшей в ту эпоху взаимосвязанной культурно-исторической общности» [41]. Носителями этой общности были предки балкарцев и карачаевцев.

Первую главу заключает параграф, посвященный анализу средневековых полуподземных склепов. Они представляют собой коллективные усыпальницы, основная часть камеры которых расположена под землей. Над поверхностью обычно находились входные отверстия и крыша. Подобные склепы преимущественно располагались на склонах гор, но иногда встречаются и в долинах. Подобные захоронения бытовали в Баксанском, Малкинском и Черекском ущельях. Склеповые могильники в районе В. Балкарии известны под названием «город мертвых». Его площадь составляет 10 га. Историческая ценность этих памятников неоспорима, однако серьезный ущерб для науки был нанесен кладоискательством, что отмечали дореволюционные исследователи.

При кажущемся однообразии отдельные детали склепов позволили И. М. Мизиеву типологизировать их.

Первый тип объединил склепы неправильной овальной формы с вертикальными стенами, сооруженные из массивных необработанных камней, соединенных умелой подгонкой. Входные отверстия расположены в восточных или юго-восточных сторонах склепа на высоте 0,6-0,85 м от уровня пола. Перекрытия представляют собой массивные плиты. Их длина от 2,5 до 5 м, ширина от 2 до 3,5 м, высота от 1,2 до 1,5 м.
Второй тип включает склепы овальной или вытянутой формы. Стены склепа скошены вовнутрь. Для соединения строительных камней здесь использован известковый раствор. Входные отверстия оставлены в западных и юго-западных стенах. Длина составляет от 3 до 3,9 м, ширина - от 1,5 до 2,26 м внизу и от 0,7 до 1 м вверху, высота от 1,3 до 1,8 м.

Третий тип представлен склепами правильной четырехугольной формы. Их длина от 3 до 3,5 м, ширина от 1,6 до 1,9 м, высота от 1,4 до 1,9 м. Входные отверстия располагаются на длинных стенах.

Четвертый тип объединил склепы, в которых под одной общей каменной кладкой и небольшой земляной насыпью обнаружены 2- 3 камеры, разделенные глухими перегородками. Каждая из камер имеет собственный вход.

И наконец, последний тип включает полуподземные склепы, сооруженные под естественными навесами скал [42].

Все разновидности позднесредневековых полуподземных склепов Балкарии являются родовыми и семейными погребальными сооружениями.

В эпоху раннего Средневековья в изучаемом районе аналогичные склепы также имели место. И этот факт натолкнул автора на поиски следов преемственной связи в склеповой культуре раннего и позднего Средневековья.

Этническая принадлежность рассмотренных склеповых могильников балкарцам и карачаевцам не вызывает сомнения у автора. Он объясняет это тем, что, во-первых, могильники относятся именно к тому времени, когда на территории их распространения в XIV- XV вв. достоверно обитали предки современных балкарцев, известных под названием «басиане»; во-вторых, эти могильники утилизируются балкарцами на протяжении многих поколений.

И. М. Мизиев приводит также сравнительно-сопоставительный анализ склепов Балкарии с синхронными склепами Чечни, Ингушетии и Северной Осетии. Наряду с общими чертами, позволяющими объединить их в одну большую группу археологических памятников горной полосы Северного Кавказа, отмечены этнографические особенности и отличительные черты карачаево-балкарских склепов.

Третья глава монографии «Об одежде балкарцев и карачаевцев» построена на археологическом материале ХIII-ХVIII вв., а также на анализе этнографической литературы и полевого материала XIX- XX вв.
Элементы мужской одежды в XIX в. состояли из:

- головного убора (чырпа бёрк - круглая высокая меховая шапка; керпе-бёрк - шапка из мерлушки; къалпакъ - широкополая войлочная шляпа; шляпы с конусообразным верхом);
- белье состояло из рубахи со стоячим воротом (ич келек);
- верхняя рубаха - тыш келек - с плетеными самодельными пуговицами;
- повседневная одежда - общекавказский бешмет, къаитал;
- парадно-выходной чебкен, изготовленный из домотканого черного или серого сукна, для сословной верхушки - из белого;
- верхние и нижние штаны (ич кёнчек и тыш кёнчек) из грубых домотканых сукон;
- несколько видов узких кожаных поясов с различными украшениями. Весь поясной набор назывался «мет»; к поясу прикреплялись коробочка-сальница, сумочка для пуль, кинжалы и другое оружие;
- жилет (габара), надеваемый под бешмет, изготовленный из хорошо обработанной кожи, сафьяна или ткани с подкладкой;
- шубы разных видов (тон) и бурки (жамычи);
- безрукавные накидки - гебенек;
- обувь (чабыры), изготовляемая из сыромятной телячьей кожи с цельной или ременной плетеной подошвой, нескольких видов;
- парадно-выходная обувь - чарыки - остроносые сафьяновые тапочки. В чабыры и чарыки вправлялись ноговицы из грубого домотканого сукна.




Относительно мужской одежды балкарцев и карачаевцев ХIII- ХVIII вв. отмечается, что в археологическом материале она представлена крайне скудно. Судя по отдельным фрагментам, она изготовлялась из кожи, войлока, домотканых и привозных сукон. Украшением мужского платья считалось оружие и пояс. Ретроспективно автор полагает, что мужская одежда данного периода «не очень отличалась, по крайней мере по своей форме и фактуре, от одежды ХVIII-ХIХ вв., зафиксированной этнографически. Безусловно, различные головные уборы ХVIII-ХIХ вв. - бёрк, калпак, башлык, а также платья - каптал, чепкен, обувь - ышым, чабыр, бурка - жамычы, накидка - гебенек и пр. имеют глубокие исторические корни и сложились на протяжении многих столетий» [43].

Женская одежда указанного периода представлена более полно. Она включает в себя весь комплект от головного убора до украшений и предметов туалета.

Головным убором в основном служили круглые и граненые с конусообразным верхом шапочки, изготовленные из дубленой кожи, войлока и ткани. Так, шапочки украшались полудрагоценными камнями, бронзовыми пластинками и металлическим навершием. Лицевую часть украшали металлические диадемы, которые были нескольких видов. В погребениях Карт-Журтского могильника были найдены фрагменты женских головных уборов, украшенных темно-синими и голубыми глазками из аметиста и белых камешков.

В ХV-ХVIII вв. происходит замена островерхих конических шапочек на плосковерхие цилиндрические, проникающие сюда из Крыма [44].

Платье ХIII-ХIV вв. представлено находками из Байрымского могильника: кафтан из плотной шерстяной ткани с меховой оторочкой и надеваемой под него рубахой широкого покроя типа кимоно с длинными рукавами. Здесь же попадались фрагменты обуви, изготовленной из кожи различной обработки.

Приклад одежды в археологическом материале ХIII-ХVIII вв. представлен достаточно широко - это пуговицы, застежки, пряжки и бубенцы. Автор дает их описание и типологию [45].

Следующая глава монографии посвящена описанию средневековой пищи балкарцев и карачаевцев.
И. М. Мизиев отмечает, что в сложении всего комплекса пищи важное значение играет физико-географическая среда, фауна и флора исторической территории проживания народа. До выхода в свет анализируемой монографии И. М. Мизиева пища балкарцев и карачаевцев не являлась предметом исследования. Имелась лишь рецептура и названия балкарских блюд ХIХ-ХХ вв., опубликованных С. Ш. Гаджиевой, и описания некоторых обрядов то- го же периода, связанных с пищей балкарцев, данные Г. X. Мамбетовым.

Анализируя археологический материал, И. М. Мизиев утверждает, что древнейшей земледельческой культурой, известной балкарцам и карачаевцам, был ячмень, а следовательно, и изготовленные из него продукты: напиток - боза и лепешки - арпа гыржын. Употребление в пищу зерновых культур в ХIII-ХVIII вв. подтверждается множеством находок примитивных зернотерок, жерновов, каменных ступ, пестов и прочего на поселениях этого периода.

В первой половине XVIII в. балкарцам стала известна пшеница, а во второй половине XVIII в. - просо. Пчеловодство и некоторые огородные культуры начинают играть подсобную роль с начала XIX в. [46]

Обширными данными располагает наука и относительно охоты и скотоводства. Большое количество остеологических остатков на средневековых поселениях подтверждает это.

Мясо являлось традиционной пищей карачаево-балкарцев и употреблялось в различных видах. Автор приводит не только виды мясных блюд, но и дает описание древнего обычая разделки туши [47].

Не менее важным компонентом карачаево-балкарского рациона являлись молочные продукты, что согласуется с традиционным скотоводческим хозяйством.

Глава «Архитектурное наследие балкарцев и карачаевцев» представляет собой краткий и сжатый материал первой монографической работы И. М. Мизиева «Башни и склепы Балкарии и Карачая», историографический обзор которой дан нами выше.

Примечания

1 Крупнов Е. И. Предисловие // Средневековые башни и склепы Балкарии и Карачая. Нальчик, 1970. С. 5.
2 Иессен А. А. Археологические памятники Кабардино-Балкарии. МИА. М.-Л., 1941. Т. 3; Кокиев Г. А. Боевые башни и заградительные стены горной Осетии // ИЮОНИИК. Сталинир, 1935. Вып. 2.; Лавров Л. И. Карачай и Балкария до 30-х гг. XIX в. // Кавказский этнографический сборник. М., 1969. Вып. 4; Лайпанов К. Т. К истории карачаевцев и балкарцев. Черкесск, 1957.
3 О происхождении балкарцев и карачаевцев. Нальчик, 1960.
4 Мизиев И. М. Средневековые башни и склепы Балкарии и Карачая. Нальчик, 1970. С. 6.
5 Отчет гг. Нарышкиных, совершивших путешествие на Кавказ с археологический целью летом 1867 // НИР АО. СПб., 1877. Т. 8. Вып. 3. С. 325-367; Фиркович А. Археологические разведки на Кавказе // ТВОИРАО. Ч. 3. СПб., 1858. С. 104-137.
6 Мизиев И. М. Указ. раб. С. 20.
7 Там же. С. 24.
8 Там же. С. 32.
9 Миллер В. Ф. Археологические экскурсии в горские общества Кабарды // МАК. Вып. 1. С. 77-79; Белоконский И. На высотах Кавказа. М., 1906. С. 41; Ланге В. А. Балкария и балкарцы // Кавказ. 1903. № 288; Ермоленко М. И. Путеводитель по Кабарде и Балкарии. Нальчик, 1928. С. 74 и др.
10 Харузин Н. По горам Северного Кавказа // ВЕ. 1888. № 11. С. 189-190; Анисимов С. Кавказские Альпы. М.-Л., 1929. С. 181; Акритас П. Г., Шаханов Т. В., Медведева О. П. Дневник археологических разведок в 1958 г. // Архив КБНИИ, д. 1760, л. 18 и др.
11 Мизиев И. М. Указ. раб. С. 43.
12 Там же. С. 45.
13 Там же. С. 46.
14 Семенов Л. П. Археолого-этнографические разыскания в Ингушетии в 1925-1932 гг. Грозный, 1963; Джандиери М.И., Лежава Г.И. Архитектура горных районов Грузии. М., 1940; Кокиев Г.А. Указ раб.
15 Лавров Л. И. Нашествие монголов на Северный Кавказ // Вопросы истории. 1965. № 5. С. 98-102.
16 Мизиев И. М. Указ. раб. С. 49.
17 Там же. С. 52.
18 Там же. С. 55.
19 Мизиев И. М. Отчет об археологических работах в Балкарии в 1965 г. // Архив ИА АН СССР, р. 1, д. 3127; Архив КБНИИ, д. 1746; Он же. Отчет об археологических работах в Карачае в 1966 г. // Архив И А АН СССР, р. 1, д. 3337-47; Архив КБНИИ, д. 1745; Он же. Отчет об археологических работах КБНИИ в 1968 г. // Архив И А АН СССР, р. 1. д. 3693; Архив КБНИИ, д. 1829.
20 Мизиев И. М. Средневековые башни... С. 58
21 Там же. С. 61-62
22 Алексеева Е. П. Археологические раскопки в районе с. В.Чегем в 1959 г. // Сб. статей по истории Кабардино-Балкарии. Нальчик, 1960. Вып. 9. С. 194.
23 Миллер А. А. Краткий отчет о работах СК АЭ ГАИМК в 1924-1925 г. С. 80.
24 Мизиев И. М. Указ. раб. С. 65.
25 Алексеева Е. П. Указ. раб. С. 194.
26 Мизиев И. М. Указ. раб. С. 70.
27 Там же. С. 76.
28 Там же. С. 84.
29 Там же. С. 85.
30 Мизиев И. М., Бетрозов Р. Ж., Нагоев А. X. Археологические раскопки 1972 года в Кабардино-Балкарии. Нальчик, 1973. С. 4.
31 Там же. С. 57.
32 Там же.
33 Мизиев И. М. О создателях майкопской культуры // Советская археология. М., 1990. № 4. С. 134.
34 Там же. С. 135.
35 Мизиев И. М. Туристскими тропами в глубь веков. Нальчик, 1976.
С. .
36 Там же. С. 24.
37 Там же. С. 37.
38 Там же. С. 25.
39 Там же. С. 61.
40 Мизиев И. М. Балкарцы и карачаевцы в памятниках истории. Наль-
чик, 1981. С. 7.
41 Там же. С. 55.
42 Там же. С. 57-58.
43 Там же. С. 76.
44 Там же. С. 70.
45 Там же. С. 71-74.
46 Там же. С. 80.
47 Там же. С. 84.



Зрелость мастера

Масштабная личность видного ученого-кавказоведа И. М. Мизиева до сих пор не привлекала серьезного внимания со стороны исследователей истории и этнографии народов Кавказа. Безусловно, идеи и концепции И. М. Мизиева можно подвергнуть критике, однако нельзя отрицать значительное влияние его работ на развитие как отечественного кавказоведения в целом, так и этноархеологии в частности.

Значительным вкладом в историческую науку явились монографические исследования И. М. Мизиева, опубликованные в последние годы жизни автора.

В 1986 г. увидела свет его монография «Шаги к истокам этнической истории Центрального Кавказа» [1], вызвавшая неоднозначную оценку специалистов. Предвидя критические замечания, доктор исторических наук В. Б. Виноградов в предисловии особо подчеркивает, что новая «работа И. М. Мизиева меньше всего относится к числу тех, что содержат окончательный ответ по широкому спектру поднятых вопросов этнической истории Центрального Кавказа в ее тесной связи с ближайшей и дальней округой. ...Она выгодно отличается от образцов традиционной научно-популярной литературы, потому что цель автора не облегченно изложить апробированные ученые концепции и версии, а увлечь читателя по непроторенным, а часто еще и непознанным тропам к истокам тюркско-кавказских связей в историческом прошлом» [2].

И. М. Мизиев преднамеренно, как нам кажется, в ряде случаев вызывает огонь критиков на себя, защищая основные концепции «тюркского этноцентризма» (можно объяснить эту позицию как ответную реакцию на господствовавшую в то время в отечественной историографии концепцию «автохтонного этноцентризма»). Метод научной полемики, избранной автором, в определенной степени (впрочем, весьма оправданной и достаточно корректной), несомненно, несет эмоциональную нагрузку. По справедливому замечанию доктора филологических наук И. X. Ахматова, известного специалиста в области тюркских языков, И. М. Мизиев «никогда не шел в науке «благоустроенными» проторенными тропами, он всегда искал новый подход к решению волнующих его проблем, всегда умел подвергнуть сомнению то, что обычно преподносилось как готовый шаблон» [3].

Автор указывает, что «интерпретация этнических проблем Северного Кавказа не всегда соответствует исторической действительности и показанию письменных источников» [4]. Отечественные ученые по-разному пытались объяснить формирование полиэтничной структуры Кавказа. Выдающийся русский ученый, академик В. Ф. Миллер (1848-1913) писал по этому поводу следующее: «Кавказ становился «горой» языков», которая представляет капитальный интерес для этнографии. ...Если когда-либо удастся решить небольшое число запутанных вопросов о национальности разных народов, некогда сменявших друг друга в древние времена и средние века в необозримых степях Южной России, то только под условием изучения этнографии Кавказа» [5].

Данные археологии, антропологии и глоттохронологии ярко свидетельствуют об этногенетическом единстве автохтонного населения Кавказа (что, кстати говоря, подтверждает известную библейскую концепцию о едином происхождении кавказских народов) [6].

Длительные и интенсивные этнические процессы, происходившие, в частности, на Северном Кавказе, привели к образованию значительного конгломерата гетерогенных этносов (равно как субэтносов и локальных этнографических групп), которые совершенно справедливо рассматриваются исследователями в единой семиотической системе культуры.

Изучение различных элементов традиционной культуры автохтонов Кавказа позволяет сделать заключение (на основе анализа археологических данных, специфики гуманитарной культуры, рациональных знаний, топонимического словаря, антропонимии и т.д.) о совмещении синхронии и диахронии, что особенно ярко проявляется на примере некоторых этносов, длительное время компактно проживающих в иноэтничном окружении и пришедших на территорию Кавказа в результате поздних миграционных процессов.

Нельзя не согласиться со справедливыми словами академика В. И. Абаева: «Создается впечатление, что при всем непроницаемом разноязычии, на Кавказе сказывается единый в существенных чертах культурный мир» [7]. Бесспорно, однако, что в последние десятилетия, в связи с происходящими процессами урбанизации, этнографические и диалектные различия стираются, и этническое самосознание перемещается из сферы культуры жизнеобеспечения в соционормативную; вследствие крупных этнокультурных перемен особую остроту приобретают проблемы аккультурации.

Вместе с тем следует отметить, что полиэтническая структура Кавказа (и это отмечалось многими кавказоведами) дает богатый сравнительный материал для понимания межэтнических контактов; особый интерес в этом плане представляют этнолингвистические группы некогда единого тюркского праэтноса.

Следствием этнокультурных контактов, как правило, является межэтническая интеграция, т.е. взаимодействие различных по сво¬им языково-культурным параметрам этнических единиц. Этнолекты Кавказа под воздействием территориального фактора (изменение прежней территории расселения этноса, миграция отдельных его групп в районы, значительно отличающийся от прежних по своим природным условиям и т.д.) утрачивают свои этнонимы и экзоэтнонимы, происходит этническая (и, как особый этап, языковая) ассимиляция. При этом некоторые элементы традиционной культуры «могут сохраниться после изменения этнического самосознания, утратив роль символов этнической принадлежности» [8].

Субстратные элементы в традиционной культуре большинства кавказских автохтонов не столь существенны и немногочисленны.

И. М. Мизиев впервые вводит в научный оборот шумеро-балкаро-карачаевские схождения и скифо-тюркские параллели (именно этот очерк в его работе вызвал впоследствии особенно оживленные дискуссии среди специалистов). Стоит подчеркнуть, что, исследуя шумеро-тюркские лексические схождения, автор опирается на апробированные толкования и переводы шумерских слов, зафиксированные в работах М. И. Дьяконова и ряда других крупных специалистов по переднеазиатским языкам.

И. М. Мизиев подчеркивает, что не является специалистом-языковедом и что приведенные материалы не являются истиной в последней инстанции, а всего лишь позволяют высказать предположение о культурном родстве шумерского с ныне живыми тюркскими языками (при этом автор опирается на обширный корпус специфических источников). Сделанные им выводы базируются на следующих факторах:

1) еще в начале XX в. Ф. Гоммель высказал предположение, что переднеазиатские языки распадаются на три значительные языковые группы: шумеро-алтайскую, алорадскую и семитскую; при этом к шумеро-алтайскому он относит урало-алтайские языки, упоминая при этом древнетюркские надписи южной Сибири и Монголии, относящиеся в VIII в. (хотя имеются письменные источники, говорящие о существовании письменности еще у гуннов) [9];

2) в середине XVIII в. до н.э. в Переднюю Азию хлынули значительные массы кочевых племен, вошедших в историю под именем касситы; по мнению автора, это тюркоязычные племена;

3) имена многих шумеро-аккадских богов присутствуют в пантеоне балкаро-карачаевских богов; в разговорном балкаро-карачаевском языке бытуют как живые формы божественного заверения, клятвенных заклинаний, изречений, наговоров.




В подтверждение своей гипотезы И. М. Мизиев приводит также многочисленные лексические шумеро-балкаро-карачаевские параллели.

Сложнейшие вопросы проникновения первых тюркоязычных племен в Восточную Европу и на Кавказ практически не освещены в отечественной историографии. И. М. Мизиев особо подчеркивает, что часто употребляемые им термины «тюрки» и «тюркский» не имеют никакого отношения к известным тюркам «тюгю» V-VI вв., представляющим собой уже сформировавшуюся этническую общность; данные термины употребляются чисто условно, «чтобы постоянно не прибегать к развернутой характеристике синтеза и синкретического этнообразовательного процесса с участием каких-то пока еще четко не проявляемых пратюркских и прототюркских этнических элементов» [10].

И. М. Мизиев подвергает аргументированному лингвистическому анализу топоформанты и экзоэтнонимы, известные на Центральном Кавказе в античное и раннесредневековое время. Бесспорным является тот факт, что большая часть топо-, гидронимики высокогорий Балкарии и Карачая носит тюркские названия. В потоке значительной массы номадов, известных античным авторам под обобщающим названием «скифские племена», несомненно, присутствовали тюркоязычные элементы.

Опираясь на античные источники (Геродот, Плиний, Страбон, Помпоний Мела), многие крупные специалисты по истории и культуре скифских племен (Ф. Г. Мищенко, В. В. Латышев, Б. Н. Траков, А. А. Мелюков), полагают, в частности, что царские скифы не были ираноязычными. И. М. Мизиев, тщательно и критически изучив все имеющиеся источники и литературу по скифо-сарматам, аргументировано обосновывает наличие явно тюркских элементов в языке и культуре скифских племен, которые отсутствуют у их ираноязычных потомков (сарматы и алано-осетины).

Анализируя категории скифских имен, этнонимов, топонимов и отдельных лексем, И. М. Мизиев переосмысливает интерпретацию устоявшихся этнических названий племен Центрального Кавказа, вносит коррективы в известную концепцию, ставшую своего рода аксиомой благодаря ряду ученых-осетиноведов (В. И. Абаев, В. А. Кузнецов и др.), о тождестве истории скифо-сарматов с историей древних осетин.

Весьма важен вывод автора о том, что из двухсот скифо-аланских глоссов многие в осетинском языке неизвестны, тогда как 53 слова свободно бытуют до настоящего времени в балкаро-карачаевском разговорном языке.

Нелишне отметить, что скифо-сарматская общность представляется стратифицированной, с горизонтальной гентильной организацией, при этом все племена, входившие в эту общность, обладали значительной автономностью.

Скрупулезный анализ археологических фактов, антропологических характеристик, лингвистических данных, элементов традиционной культуры (культура жизнеобеспечения, гуманитарная культура, соционормативная культура) позволили И. М. Мизиеву сделать вывод, что среди скифов присутствовал немалый тюркоязычный элемент (следует отметить, что в литературе и ранее высказывалось мнение, что в этническом отношении сарматы представляют собой сложный и неоднородный конгломерат племен) [11].
Небесспорными, но достаточно интересными выглядят рассуждения автора об ошибочности отождествления овсов грузинских источников и ясов русских летописей с аланами. Приведенный им обширный материал о балкаро-дигоро-карачаевских параллелях позволил высказать предположение о том, что «дигоры, очень близкие по своему этнониму с болгарами-утигорами и тождественные огузам-тигорам, попав в ущелье Центрального Кавказа, подверглись ассимиляции со стороны ираноязычных племен» [12].

Весьма ценным представляются рассуждения И. М. Мизиева о важности историко-сравнительного анализа карачаево-балкарского языка. Можно согласиться с автором, что с позиции карачаево-балкарского языка можно дать вполне реальную этимологию целого ряда этнонимов.

Исходя из данных ономастики и этимологии древних имен и терминов, И. М. Мизиев, привлекая богатейший фактический материал, определяет роль карачаево-балкарского языка в освещении этнической истории Северного Кавказа.

Вопросы иранизации и становления протоосетинского этноса не раз становились предметом пристального внимания историков, этнографов, археологов. И. М. Мизиев подвергает сомнению устоявшуюся в отечественной историографии точку зрения, согласно которой скифы во время своих известных походов ассимилировали автохтонные племена, особо подчеркивая, что «этимология отдельных этнонимов, на каком бы языке они ни объяснялись, вовсе не свидетельствует о том, что и его носители говорят на том же языке» [13].

Очень важным представляется вывод автора о том, что влияние кавказской материальной культуры на аланов сопровождалось влиянием и на их иранскую речь местного кавказского субстратного языка горцев.
Рассуждая об этнической интерпретации средневековой археологической культуры северокавказских племен, И. М. Мизиев заключает: «Аланы в узкоэтничном смысле, судя по характерным для них археологическим памятникам, никогда не занимали ту территорию Северного Кавказа, которая сегодня приписывается им. Власть и влияние их на соседние народы могли быть более или менее сильными только в период между IX и XII вв., т.е. между «Дешт-и-Хазар» и «Дешт-и-Кипчак». Основное сосредоточение алан пришлось на Владикавказскую равнину, т.е. территорию восточного варианта «аланской культуры».

Тщетны попытки этнографов и историков искать истоки некоторых этнокультурных традиций осетин XIX в. в археологическом материале скифо-сармато-алан (башни, склепы, нихас и пр.)» [14].

Изданная в 1990 г. монография И. М. Мизиева «История рядом. (Беседы краеведа)» [15] представляет собой серию очерков об историко-культурном значении Нальчика в древнейшей истории Юго-Восточной Европы, роли и месте древних племен в формировании традиционной культуры народов Северного Кавказа.

По мнению специалистов, уже в эпоху мезолита складываются этнокультурные контакты между насельниками степей и автохтонами Кавказа. По словам автора, с точки зрения древнейшей истории Кавказа и Юго-Восточной Европы, Нальчик примечателен тем, что культура древних племен эпохи неолита и энеолита нашла отражение в археологических памятниках в непосредственной черте города. Наиболее ранние памятники оседлого населения в пределах нынешнего Нальчика - Агубековское поселение и Нальчикский могильник.




И. М. Мизиев дает обстоятельный научный анализ этих уникальных археологических памятников. По его мнению, данные, «полученные в нальчикских памятниках, наглядно свидетельствуют о тесных связях Северного Кавказа в IV тыс. до н.э. с культурами Передней Азии, южного Кавказа и степного юга европейской части нашей страны» [16].

В конце IV - начале III тыс. до н.э. на огромной территории от Эмбы на востоке до Днестра на западе складывается древнеямная (курганная) культура. И. М. Мизиев особо подчеркивает, что огромная степная полоса, занятая этой культурно-исторической областью, непосредственно соприкасалась с тремя раннеземледельческими центрами - Европой, Передней и Средней Азией; степные пространства, ранее разделявшие древнее общество, превратились теперь в объединяющий фактор, что способствовало значительным перемещениям больших групп скотоводов, облегчало процесс интеграции и ассимиляции древних племен, давало возможность для быстрого распространения экономических и культурных достижений как самих скотоводческих племен, так и населения других областей, вступавшего в этноконтакты с древними кочевыми племенами.

По мнению И. М. Мизиева, на такой огромной территории древнеямная культура «не могла оставаться единообразной и видоизменялась в соответствии с миграцией или диффузией из древнейшего очага зарождения (Волго-Уральского междуречья), обогащаясь новейшими достижениями культуры и экономики иных племенных групп... В силу этих причин древнеямная (или курганная) культура в период своего наивысшего расцвета распадалась на девять локальных вариантов, имеющих свои общие и специфические особенности. Исследования показали, что это были: Волжско-Уральский (наиболее древний), Предкавказский, Донской, Северско-Донецкий, Приазовский, Крымский, Нижнеднепровский, Северо-западный и Юго-западный варианты, которые, имея свои отдельные отличительные черты, объединялись единством погребального обряда и общностью керамики» [17].

По И. М. Мизиеву, о достаточно раннем соприкосновении древнеямных кочевых племен с Кавказом свидетельствуют следующие факты:

1) находки весьма архаичных, не свойственных неолитической и энеолитической керамике Северного Кавказа яйцевидных, шаровидных круглодонных сосудов древнеямного типа в курганах;

2) погребения их Нальчикского могильника с явным древнеямным погребальным обрядом и круглодонной чашечкой;

3) ряд курганов, раскопанных на территории Кабардино-Балкарии, в которых майкопское захоронение совершено на вершине кургана.

Наиболее частые этнокультурные контакты степняков-кочевников с кавказцами происходят в период наивысшего развития майкопской культуры (ХХV-ХХIII вв. до н.э.). Проведя сравнительный анализ погребального обряда ранних майкопцев и древнеямцев, Мизиев подчеркивает, что общими чертами, характерными для обеих культур, являются:

- просторные грунтовые ямы с округлыми углами, стены укреплены деревянными плахами, дно устлано камышом, корой дерева, органической подстилкой (рогожей, циновкой, войлоком);
- сверху яма перекрывалась накатом из деревянных бревен, затем насыпался земляной курган;
- усопший покоился в скорченном положении на боку либо на спине с подогнутыми ногами, ориентирован головой преимущественно на восток, северо-восток;
кости погребенного и дно могилы обильно обсыпались красной охрой.

При этом следует отметить, что погребальный инвентарь майкопских захоронений значительно более богатый, чем у древнеямников.

В результате раскопок, проведенных в 1972-1976 гг. в Кабардино- Балкарии (И. М. Мизиев, И. М. Чеченов, Р. Ж. Бетрозов, В. М. Батчаев) в различных погребениях выявлено достаточное количество отдельных проявлений степной древнеямной культуры, иногда и в виде некоторых элементов погребального обряда, иногда в виде специфических предметов степного происхождения.

Рассуждая о явно майкопском симбиозе и кавказско-степном синкретизме культуры периода ранней бронзы, автор особо подчеркивает, что майкопская культура «не имеет местнокавказских истоков ни в погребальном обряде, прямо восходящем к древнеямной культуре, ни в материальной культуре, преимущественно связанной с цивилизациями Южного Кавказа, а через них с Передней Азией, особенно с месопотамскими городами» [18].

Справедливо отмечая, что курганному обряду и культуре нет истоков ни на Южном Кавказе, ни в Передней Азии, ни в европейском Причерноморье, ни в Центральной Азии или Иранском нагорье, И. М. Мизиев констатирует, что этот феномен не только не изучен, но, по существу, даже не поставлен в науке в широком историко-культурном и этногеографическом плане.

Собранный богатейший фактологический материал по проблеме этнических миграций древних кочевников И. М. Мизиев систематизировал и сгруппировал по следующим аспектам:

1. Археологический аспект:
- об этнических перемещениях на основании археологического материала можно говорить лишь при неразрывном сочетании триединого комплекса: погребального обряда, типического, археологического инвентаря, характерных культовых, ритуальных предметов;
- возникновение кочевого скотоводства обусловило появление над могилой курганной насыпи;
- на крайнем востоке евразийских степей происходит процесс синкретизма и интеграции древних культур курганников-европеоидов и неолитических племен Забайкалья и Саяно-Алтайского нагорья, имевших в своем облике монголоидные черты;
апробированной в науке является концепция о том, что демаркационная линия между северными и южными представителями европеоидных типов на территории Средней Азии в эпоху неолита и доземледельческого хозяйства проходила намного южнее, чем в эпоху энеолита и бронзы, когда эта линия продвинулась на юг Туркмении;
- открытие сумбарской культуры (IV-II тыс. до н.э.) доказывает принадлежность катакомб ираноязычным племенам;
- продвижение средневековых катакомб на Северный Кавказ с востока, из-за Каспия, археологически не документируется;
- древние и средневековые катакомбы принадлежали индоиранским племенам, но весьма сомнительно, назывались ли они аланами;
- на Средней Волге носители курганной культуры вступают в этноконтакты с угро-финнами, на западе - в Приднепровье с поздними трипольцами; с Северного Кавказа проникают на южный Кавказ и далее в Переднюю Азию и Восточную Анатолию;
- на базе симбиоза и синкретизма культуры северокавказских автохтонных племен и степняков-древнеямников сложилась знаменитая майкопская культура;
- территориально локальные варианты древнеямной культуры практически полностью совпадают с территорией салтово-маяцкой культуры Хазарского каганата и половецкой культуры Восточно- Европейских степей.

2. Палеоэтнографический аспект - одним из важнейших методов этноархеологии является ретроспективный метод, позволяющий определить этносоциальную организация той или иной культуры; этнокультурный комплекс скифских племен (уклад ведения кочевого хозяйства, покрытые войлоком шатры и повозки, юрты, доение кобылиц, изготовление и употребление кумыса, конины, почитание коня, погребальные срубы, деревянные колоды - саркофаги, захоронения лошадей, курганная насыпь, специфические обряды, обычаи, навыки и т.д.) не характерен для представителей катакомбной культуры.

3. Историко-лингвистический аспект:
- курганная насыпь, характерная для степной этнокультуры уже с конца IV тыс. до н.э., впоследствии становится составной частью многих инокультурных общностей, однако только в тюркском языке слово «курган» имеет смысл и четкую этимологию;
- по мнению тюркологов, отчетливо наблюдаются глубокие исторические корни теснейшего контакта тюркских языков с языками древнего мира (на востоке - это контакты, прослеживаемые в тюркизмах санскрита, полиазиатских, тунгусо-маньчжурских с картвельскими, абхазо-адыгскими, нахско-дагестанскими языками; в Европе - с праславянскими языками; на севере - с угро-финнами и т.д.);
- весьма сомнительным является тот факт, что тексты Авесты были записаны в ираноязычном «вакууме»; именно к этому аргументу прибегают специалисты, доказывая ираноязычность скифов (как известно, имеются два списка Авесты - 1274 г. и 1324 г., т.е. канонизированных в период повсеместного распространения тюрко-монгольских кочевников в евразийских степях и Передней Азии);
- древнейшие пратюркские или праалтайские племена индоевропейского антропологического типа по мере продвижения на восток, в глубь Азии приобретали монголоидные черты;
- древнейшая история прототюркских или протоалтайских племен начинается с появлением курганной культуры со всем комплексом ее специфики.




4. Переднеазиатско-тюркский аспект: соотношения культур Передней Азии и евразийских степей, а также лингвистические данные позволяют подвергнуть сомнению сложившуюся в отечественной историографии точку зрения, согласно которой все без исключения археологические культуры евразийских степей являются историко-культурным наследием только индоевропейских племен.

Этнокультурный паспорт скифов, составленный на основе античных источников (Гомер, Гесиод, Эсхил, Гиппократ, Пиндар, Гекатей, Геродот, Страбон, Птолемей и др.), по мнению И. М. Мизиева, свидетельствует против концепции иранизации скифов. Можно выделить следующие положения, позволяющие прислушаться к мнению античных писателей:

1) этнокультурные особенности традиционной пищи ряда скифо-сарматских племен («конеяды, доители кобылиц, пьющие кумыс, из кумыса сыр едящие»);

2) антропологические данные (монголоидные черты в облике скифов);

3) антропонимия скифо-сарматов;

4) многие элементы соционормагивной культуры, свойственные скифам, отмечены, прежде всего, в среде тюркоязычных племен (обычай скальпирования, способ гадания на ивовых прутьях, коллективный обряд погребения).

Весьма ценным представляется следующее суждение автора: «Действительно, наличие иранского элемента в массе скифских племен невозможно отрицать. Речь (вернее, спор) может идти лишь о том, что некоторые ученые этот «элемент» пытаются превратить в поголовную ираноязычность всех скифов, сармат и аланов» [19].

- Ряд крупных ученых, специалистов по истории и культуре скифов (в частности, Ф. Г. Мищенко и 13. Ф. Миллер) признавали, что среди скифов, вместе с двумя хозяйственно-культурными укладами, были и две этнические группировки: пахари-земледельцы (ираноязычные индоевропейцы) и кочевники (представители тюрко-монгольской расы).

Критически анализируя толкования скифских имен и терминов, И. М. Мизиев заключает, что существующая установка на безоговорочную ираноязычность скифов не выдерживает критики.

 Исследуя основные элементы традиционной культуры скифов, автор четко и аргументировано обосновывает защищаемые им позиции и заключает: «Проблема скифской истории и культуры требует тщательного, объективного, комплексного исследования с применением историко-сравнительного, культурно-типологического, ретроспективно-этнографического методов» [20].

Значительная часть книги составляет очерк под красноречивым названием «О чем и как спорят ученые?». Умение вести корректную научную полемику - одно из важнейших достоинств истинного ученого. Читатель, внимательно прочитавший этот раздел, убедится в том, насколько И. М. Мизиев выше своих оппонентов именно как научный работник. Не опускаясь до навешивания ярлыков, откровенной клеветы, личного оскорбления (что лишь выдает научное бессилие перед конкретными фактами), столь типичного для его оппонентов, ученый спокойно и логично излагает свои мысли (стоит отметить, что сам Исмаил Муссаевич был достаточно самокритичным человеком, что не может не вызывать глубочайшего уважения, так как самокритичность - это всегда свидетельство неустанного поиска истины).

«Односторонняя правда, - пишет автор, - есть правда искаженная, выборочная, а распространение, пропаганда и требование признание только такой правды есть порочная практика отдельных авторов, привыкших диктовать народам их историю, не зная ни языка, ни культуры, ни этнопсихологии, ни этнографии, ни археологии этих народов». И далее: «...есть необходимость специального обзора дискутируемых в науке вопросов. Эта необходимость продиктована тем, что недостаточная разработанность, а тем более проявляемые при освещении наследия указанных племен (т.е. асов и алан. - Ю.М.) субъективистские утверждения нередко подтверждают тенденциозную оценку, следовательно, негативно отражаются и на освещении позднейших межэтнических отношений на Северном Кавказе» [21].
Воистину мудрые слова!

В 1991 г. была издана монография И. М. Мизиева «Очерки истории и культуры Балкарии и Карачая ХIII-ХVIII вв.: Важнейшие этногенетические аспекты» [22], являющаяся ценным учебным пособием, предназначенным, в первую очередь, в помощь школьникам, студентам, преподавателям истории. Автор подробно рассматривает проблемы систематизации источников и историографии истории Балкарии и Карачая ХIII-ХVIII вв., историю формирования культуры жизнеобеспечения, духовной культуры карачаевцев и балкарцев; исследует вопросы экономической, социальной и культурной истории Балкарии и Карачая, а также освещает важнейшие этногенетические аспекты истории и традиционной культуры балкарцев и карачаевцев, ретроспективно связанные с древнейшими кавказскими и степными кочевническими племенами.

По мнению автора, источниковедческая база комплексного анализа традиционной культуры балкарцев и карачаевцев с точки зрения ее этногенетической информативности практически не систематизирована. И. М. Мизиев рассматривает нарративные, археологические и этнографические источники, а также эпиграфические данные по исследуемой проблеме.

Несомненным достоинством данной монографии является то, что автор не только вводит в научный оборот значительный фактический материал, но и критически анализирует имеющиеся источники (нарративные, вещественные, иллюстративные) с точки зрения содержащихся в них объективной информации.

Следует отметить, что первые обзоры историографии археологического изучения Балкарии и Карачая принадлежат И. М. Мизиеву [23].




Не подлежит сомнению, что полиэтничная структура Кавказа обусловила этнокультурный синкретизм, наблюдаемый учеными в этноконтактных зонах. Не менее очевиден и тот факт, что тюркская цивилизация, как, впрочем, и любая другая «локальная цивилизация» (дефиниция, введенная в научный оборот А. Тойнби), представляет замкнутый и самоценный историко-культурный комплекс.

При наличии интенсивных этнических контактов, тюркские народы не утратили основные признаки аксиологической системы этнической идентичности (язык, этническое самосознание, социально-этнические нормы, фольклор, ценности этнической консолидации, и т.д.).

Лингвистический анализ географических и этнических названий (этнотопонимия, гидронимы, экзо- и эндоэтнонимы этнических и локальных групп населения Северного Кавказа и т.д.), известных в античное и раннесредневековое время, элементы традиционной культуры (в первую очередь культуры жизнеобеспечения), интенсивные этноязыковые процессы, протекавшие на территории Центрального Кавказа в античности и раннем Средневековье, и т.д.- все это позволяет выявить важнейшие этногенетические аспекты истории и традиционной культуры балкарского и карачаевского народов.

Анализируя источниковедческую базу истории банкирского и карачаевского народа, И. М. Мизиев подробно рассматривает различные виды источников: письменные (сочинение Ибн-Руcтэ), материалы, относящиеся к истории Золотой Орды, известия западноевропейских путешественников, русские источники ХVII-ХVIII вв.), археологические (материалы, собранные А.Фирковичем, М. М. Ковалевским, М. Д. Фелициным, В. И. Долбежевым, Н. Я. Динником, В. Тепцовым, Д. А. Вырубовым, В. М. Сысоевым; результаты археологических экспедиций ГАИМК 1920-30-х гг.; исследования советских археологов II. Г. Акритаса, Е. П. Алексеевой, В. А. Кузнецова, X. X. Биджиева и др.) этнографические (труды Л. И. Лаврова, И. М. Шаманова, К. М. Текеева, А. Я. Кузнецовой, К. Г. Азаматова, А. И. Мусукаева), эпиграфические (на территории Балкарии и Карачая имеется несколько десятков ценных эпиграфических памятников ХVII-ХVIII вв.), подчеркивая при этом, что источниковая база традиционной культуры балкарцев и карачаевцев с точки зрения ее этногенетической информативности практически не систематизирована.

Автор констатирует, что в письменных источниках до начала XV в. в горах Центрального и Западного Кавказа фиксируются следующие балкаро-карачаевские этнонимы:

- булгар, тождественное с ныне сохранившимся самоназванием балкарцев -малкар (балкар)',
- таулас, идентичное с географическим самоназванием карачаевцев и балкарцев таулу с прибавлением древнетюркского этнонима ас,
- короучон и карачеркесы - видоизмененное самоназвание карачаевцев;
- асы - древнетюркский этноним, сохраненный в устах осетин за наименованием балкарцев.

По мнению И. М. Мизиева, в ХV-ХVIII вв. за балкарцами письменные источники сохраняют этноним «басиани», восходящий, видимо, к имени тюркского племени баси в составе хазарских и печенежских племен.

Рассматривая поселения и жилища балкарцев и карачаевцев ХIII-ХVIII вв., автор делает вывод о том, что в указанное время существовали два больших типа поселений: одни из них располагались на крутых горных склонах, в естественно защищенных местах, либо размещались на вершинах небольших водораздельных хребтов и других возвышенностях, вторые - размещались в более пологих и сравнительно ровных высокогорных долинах [24].

«Многоэтажность древних могил Кавказа» (определение В. Ф. Миллера), по мнению И. М. Мизиева, затрудняет четкую фиксацию хронологических рамок того или иного горского поселения и могильников, в отличие от равнинных построек и городищ с определенными культурными напластованиями, которые стратиграфически достаточно хорошо различаются между собой.

Автор подробно характеризует городища позднего Средневековья (Верхне-Чегемское, Верхне-Архызское, Нижний Архыз, Эль-Джурт), а также моногенные и родовые поселения балкарцев и карачаевцев (Макка-кая, Малкар-кала, Болат-кала, Карча-кала).

Весьма ценным представляется вывод И. М. Мизиева о том, что в планировке и устройстве поселений и жилищ ХIII-ХVIII вв. наблюдается генетическая связь с поселениями и жилищами ХIХ-ХХ вв.

Говоря о таких элементах материальной культуры балкарцев и карачаевцев, как одежда и украшения, автор справедливо подчеркивает, что история формирования их традиционной одежды ХIII-ХVIII вв. до сих пор остается неразработанной проблемой в отечественной историографии. Многолетние археологические изыскания автора на могильниках типа Верхний Чегем, Байрым, Курнаят, Ташлы-Тала, Карт-Джурт и др., позволили закрыть лакуну в освещении историко-культурного наследия балкарского и карачаевского народа.

Археологические материалы позволяют судить о том, что основным материалом для изготовления одежды у балкарцев и карачаевцев служили домотканые и привозные ткани, а также кожа, шерсть, войлок. Более полно в могильниках представлена женская одежда.

Женский головной убор балкарок и карачаевок видоизменялся в зависимости от его украшения, что могло быть продиктовано, в том числе и возрастными особенностями. Шапочки украшались диадемами, навершиями, различными золочеными галунами, бубенцами, бисером и пр.

По мнению автора, некоторые элементы плечевой и поясной одежды (кафтан, рубашка, штаны) близко напоминают такие же элементы одежды болгар, чувашей и являются прототипом балкаро-карачаевской женской одежды ХIХ-ХХ вв.

Довольно богато в археологических раскопках, относящихся к ХIII-ХVIII вв., представлен приклад одежды балкарских и карачаевских женщин (пуговицы - плетенные из ниток и рулика, костяные плоские, полусферические, бронзовые полые, чашечкообразные, бронзовые цельнолитые или полые; застежки, бубенцы, пряжки). Важным элементом женского костюма являлся пояс; по мнению автора, найденные в ряде могильников пояса XV-XVIII вв. послужили прототипом позднейших национальных женских поясов - кемар.

Существенным элементом женских украшений были разнообразные серьги, бусы, амулеты-подвески, пластинки, нашивки, нагрудники, перстни, кольца, небольшие сумочки из парчовой ткани, железные и бронзовые проколки для закрепления прически, привозные монеты.

Можно согласиться с мнением И. М. Мизиева, который пишет, что ретроспективно «можно полагать, что мужская одежда изучаемого времени не очень отличалась, по крайней мере, но своей форме и фактуре, от одежды ХVIII-ХIХ вв., зафиксированной этнографами» [25].




Характеризуя традиционную пищу балкарцев и карачаевцев ХVII-ХVIII вв., И. М. Мизиев подчеркивает, что археологические раскопки дают скудный материал о средневековой пище. Основное место в балкаро-карачаевской кухне занимала мясомолочная пища; удельный вес мучной пищи был довольно низким.

Несомненно, традиционная пища балкарцев и карачаевцев формировалась и претерпевала определенные изменения вследствие тесных этнокультурных контактов с соседними кавказскими народами.

Значительное место в монографии отведено освещению практически не исследованным в отечественной историографии историческим сюжетам - экономическому развитию и социальной истории Балкарии и Карачая в ХIII-ХVIII вв. Автор привлекает обширный материал из археолого-этнографических памятников и дополняет его сведениями русских и грузинских документов ХVII-ХVIII вв., что позволило ему сделать ряд важных выводов.

И. М. Мизиев характеризует основные занятия балкарцев и карачаевцев (земледелие, высокоразвитое скотоводство, охота, ремесло, торговля), указывая, что отсутствие достаточных письменных свидетельств, освещающих экономическое развитие Балкарии и Карачая, выдвигает на первый план археологические данные.

В частности, археологический материал дает определенное представление о технике земледелия балкарцев и карачаевцев, орудиях труда, зерновых культурах, формах скотоводства, распространении птицеводства, рыболовства, развитии ремесленного производства, различных промыслах и торговой деятельности этих народов в ХIII-ХVIII вв.

Весьма важные и ценные сведения о социальной структуре балкарского и карачаевского общества ХIII-ХVIII вв. дают поселения и жилища.

По И. М. Мизиеву, изучение балкаро-карачаевских поселений ХIII- ХVIII вв. позволяет выделить среди них топографические особенности, морфологические признаки (поселения с целой системой оборонительных сооружений, образцом которых является Верхне-Чегемское поселение ХIII-ХIV вв.; поселения, прижатые к одному или двум башенным комплексам, как поселение Эль-Джурт ХV-ХVIII вв.; небольшие поселения, носящие имена своих основателей, прижатые к своим оборонительным сооружениям или расположенные на естественно укрепленных участках) и социальные особенности (среди вышеуказанных поселений фиксируются моногенные и полигенные поселения, основанные на родственном и территориальном принципе за селения). По мнению автора, подобные поселения представляют собой первую фазу патронимии, и в них четко прослеживаются архаические формы семейной общины, выражающие коллективистскую форму собственности на общественные средства существования - сенокосные и пастбищные угодья, лес, скот.

К ХVI-ХVII вв. наблюдается разрушение родственного принципа поселения, а после отмены крепостного права из больших аулов выселяются освободившиеся тукумы и образуют новые патрономические выселки.
Большую социологическую информацию несут жилища балкарцев и карачаевцев. В рассматриваемый период однокамерные жилища без хозяйственных пристроек заменяются многокамерными домами с хозяйственными сооружениями, а в эволюции поселений прослеживается переход от родственного принципа к территориальному заселению.

Важные этносоциальные изменения в жизни балкарского и карачаевского общества можно проследить, изучая могильники и погребальные сооружения ХIII-ХVIII вв. По мнению И. М. Мизиева, появление в эпоху позднего Средневековья в Балкарии и Карачае склепов-мавзолеев - следствие социальных причин, расслоение общества и выделение из общей массы крупных феодальных фамилий.

Многочисленные архитектурно-археологические памятники (башни, крепости, замки, христианские храмы и церкви) на территории Балкарии и Карачая являются материальным отражением происходивших социально-экономических изменений в истории балкарского и карачаевского народов. После тщательного анализа данного аспекта социальной истории Балкарии и Карачая автор резюмирует, что раннефеодальные отношения прочно вошли в жизнь балкарского и карачаевского общества в ХV-ХVI вв.

Зародившиеся в глубокой древности традиционные общественные институты балкарцев и карачаевцев (народное собрание, народный суд, молочное родство, аталычество, куначество) привели со временем к установлению прочных социально-экономических, политических и культурных связей между горскими народами Кавказа.

Отдельная глава монографии посвящена автором вопросам этногенеза балкарцев и карачаевцев (историография проблемы, этнотопонимы как источник по ранней этнической истории балкарцев и карачаевцев, культура жизнеобеспечения и гуманитарная культура балкарцев и карачаевцев в свете их этнической истории).

Как отмечает И. М. Мизиев, проблема происхождения балкарцев и карачаевцев таит в себе достаточно много белых пятен. Известно, что на всесоюзной научной сессии, проходившей в Нальчике в 1959 г., был сделан вывод о том, что карачаевский и балкарский народов образовались в результате смешения северокавказских племен с ираноязычными и тюркоязычными племенами. В пользу этого вывода говорят следующие основные аргументы: кавказский субстрат (антропологические данные, этнокультурный аспект, древнекавказские истоки традиционной культуры балкарцев и карачаевцев), ираноязычный субстрат (существующие топонимические и лексические совпадения у осетин и балкаро-карачаевцев), кипчакский компонент.




И. М. Мизиев подвергает аргументированной критике половецкую гипотезу этногенеза балкарцев и карачаевцев, привлекает данные письменных источников, языка, археологии, антропологии. Наиболее убедительной, по его мнению, является булгарская гипотеза этногенеза балкаро-карачаевцев.

Интересен вывод автора о том, что в отечественной историографии при изучении проблем этногенеза балкарцев и карачаевцев практически отсутствуют исследования материальной и духовной культуры этих народов через призму этногенетической истории. По мнению И. М. Мизиева, отдельные авторы либо не совсем верно трактовали первоисточники, либо достаточно предвзято подходили к изучению специфических особенностей традиционной культуры балкарцев и карачаевцев в свете их этнической истории.

Несомненно, язык является важнейшим этническим определителем. Автор особо подчеркивает, что и в языке самих балкарцев и карачаевцев, и в языке соседних иноязычных народов без каких-либо изменений сохраняются либо как самоназвания балкарцев и карачаевцев, либо как их этнические названия в устах соседей, либо как топо-гидронимы Балкарии и Карачая такие древние этнонимы, как Ас, Алан, Болкар, Басил, Басмалы, Кутургу, Балым, Хазар, Кен- делен и др.

В изданной в 1993 г. совместной монографии И. М. Мизиева и К. Т. Лайпанова «О происхождении тюркских народов»26 исследуются важнейшие вопросы этногенеза тюркоязычных племен.

«Тюркоязычные народы с глубокой древности, - пишут авторы оказывали значительное влияние на ход всемирной истории, внесли существенный вклад в развитие мировой цивилизации. Однако подлинная история тюркских народов еще не написана. Немало неясного остается в вопросе об их этногенезе, многие тюркские народы до сих пор не знают, когда и на основе каких этносов они образовались».

Авторы справедливо замечают, что некоторые ученые-индоевропеисты диктовали и продолжают диктовать тюркологам пути и методы исследования этногенеза и других проблем истории и лингвистики тюркских народов и что в основе многих надуманных этногенетических теорий наблюдается явно тенденциозный подход; иными словами, речь идет скорее об определенных политических установках, нежели об объективном изучении научных фактов.

Не подлежит сомнению, что реконструкция этнической истории населения определенного региона в древности возможна только при тщательном изучении археологического и палеоантропологического материала, а также глоттохронологии. Авторы отмечают, что остаются не исследованными тюркские элементы в языке скифов, саков, сарматов, массагетов, алан, кушан, тохаров и некоторых других древних народов. Многие археологические культуры Северного Кавказа, Поволжья, Западной Сибири, Средней и Центральной Азии считаются ираноязычными, хотя этногенетические теории, лежащие в основе подобных выводов, вызывают у авторов многочисленные вопросы.

И. М. Мизиев и К. Т. Лайпанов подчеркивают, что в условиях командно-административной системы историческую науку направляли в нужное для руководства русло, а те ученые, которые имели смелость не повторять утвердившиеся научные стереотипы и избитые клише, подвергались жестокому давлению и открыто преследовались. Все это, к сожалению, способствовало тому, что в многочисленных публикациях по истории тюркоязычных народов встречаются не только искажения и подтасовки, но и откровенная ложь.

Весьма ценным представляются слова авторов о том, что некоторые положения их труда могут вызвать возражения и что это сознательная установка, так как плодотворная научная дискуссия всегда являлась движущей силой науки. Опираясь на новейшие исторические, археологические, лингвистические, этнографические и антропологические данные, авторы излагают свою оригинальную теорию этногенеза и ранней этнической истории тюркоязычных племен.

Приводя краткие сведения о тюркских народах, И. М. Мизиев и К. Т. Лайпанов рассматривают различные концепции об этногенезе тюркоязычных племен. Анализируя значительный корпус исторических источников (сообщения античных авторов, сочинения арабских географов, работы ориенталистов и путешественников XVIII в., труды Ж.-Ш. Бесса, Э. И. Эйхвальда и др.), авторы приходят к выводу, что в Западной Азии и Восточной Европе тюрки появились в дохристианский период и принимали активное участие в развитии этих регионов

Авторы с удовлетворением отмечают, что в последние годы наметилась тенденция отхода от старых квазинаучных стереотипов и подлинно научного подхода к изучению фактов и явлений, исторических, этнических, языковых, антропологических и иных процессов, связанных с историей и культурой тюркоязычных народов.

И. М. Мизиев и К. Т. Лайпанов подвергают сомнению устоявшуюся в науке точку зрения, которой придерживаются большинство тюркологов о том, что прародиной тюрок является Алтай, Южная Сибирь и Прибайкалье. Авторы склонны считать их первоначальной родиной Волго-Уральский регион, откуда тюркские племена в IV-III тыс. до н.э. расселились во многие регионы Азии и Европы.

На основе мезолитических культурно-экономических достижений в евразийских степях, особенно в Волго-Уралье, на рубеже IV- III тыс. до н.э. сформировалась древнеямная, или курганная, культура, получившая свое название по специфическому погребальному сооружению. Признавая совместное проживание в течение нескольких тысячелетий в Волго-Уралье далеких предков финно-угров и тюрок, авторы тем не менее считают, что в лесостепной и особенно степной зоне этого региона превалирующим населением являлись прототюрки. В пользу этого тезиса говорит тот неоспоримый факт, что комплекс этнокультурных элементов волго-уральских древнеямников почти без изменений сохранялся в быту и культуре всех тюркоязычных народов Евразии вплоть до ХVI-ХVII вв.

«Ретроспективное изучение историко-этнографических и этнокультурных особенностей тюркских народов, - пишут авторы, - курганный обряд, погребения в срубах и деревянных колодах, устилание дна могилы травой камышом, войлоком, сопровождение усопших жертвенными конями, употребление в пищу кумыса и конины, подвижный овцеводческий характер жизни, проживание н войлочных шатрах - приводит к выводу о том, что генетически н и элементы восходят к древнеямным, андроновским, срубным и скифским племенам. Иными словами, есть все основания считать древнеямную, или курганную, культуру праосновой формирования этнокультурных особенностей древнейших пратюркских племен евразийских степей» [28].

Авторы также не отрицают наличие некоторых древнейших протюркских этносов в Центральной Азии до прихода туда основной массы пратюрок из Волго-Уралья.

По мнению авторов, этнокультурная общность III тыс. до н.э., сменившая ее во II тыс. до н.э. близкородственная срубно-андроновская, а затем - последовательно в I тыс. до н.э. - V в. н.э. - карасукская, татарская, таштыкская общности, являются одной историко-этнической общностью, генетическое родство в которой прослеживается от ямно- афанасьевцев до скифов, сарматов и гуннов, что подтверждается данными археологии и антропологии.




Исследуя диффузию древнеямной культуры в направлении северо-причерноморских земель, этнокультурные контакты древнейших кочевников-овцеводов евразийских степей с синхронными культурами юга Украины, И. М. Мизиев и К. Т. Лайпанов делают вывод, что древнеямники в течение, по меньшей мере, тысячи лет проживали в дон¬ских степях и Северном Причерноморье.

Проблемы соприкосновения пришлой степной и автохтонной кавказской культур всегда привлекали внимание исследователей. Авторы справедливо указывают, что, несмотря на интенсивное изучение древних культур Кавказа, их этническая история до сих пор остается весьма слабо исследованной; при этом наиболее спорным является вопрос об этнической принадлежности носителей майкопской культуры.

И. М. Мизиев и К. Т. Лайпанов выдвигают небесспорную, но весьма интересную гипотезу об идентичности древнеямной и майкопской культур (что, например, достаточно ярко прослеживается в тождестве такого стойкого этнического определителя, как комплекс погребального обряда).

Значительное место в монографии уделено сюжету о проблемах истории и культуры скифов. Авторы прямо указывают, что от решения «скифской проблемы, определения этнической принадлежности скифов и их прямых потомков, зависит в огромной степени решение вопроса этногенеза тюркских народов...» [29].

Анализ показывает, что весь комплекс этнокультур средневековых кочевников евразийских степей восходит к культуре скифов, что подтверждает высказанную ранее мысль И. М. Мизиева о том, что эти кочевники - прямые генетические продолжатели культуры древних кочевников - древнеямников.

Авторы обильно цитируют высказывания античных историков, которые приводят многочисленные доказательства тюркоязычности скифов. В XIX - начале XX в. официальная историография признавала часть скифских племен тюркскими, однако начиная с 1930-х гг. советские историки полностью стали на точку зрения исключительной ираноязычности скифов.

Рассматривая комплекс этнографической культуры и быта скифов, И. М. Мизиев и К. Т. Лайпанов приходят к выводу, что он идентичен культуре и быту тюркских народов (поселения, жилища, традиционная пища, соционормативная культура, рациональные знания, религиозные представления и мифология). Авторы исследований по краниологии скифов не пришли к единому мнению: одни считают всех скифов европеоидами, другие утверждают, что среди них были и монголоидные племена. И. М. Мизиев и К. Т. Лайпанов склоняются ко второй точке зрения; они прямо указывают, что по своим антропологическим признакам нынешние тюркоязычные балкаро-карачаевцы довольно близки к древним скифам.

Анализируя довольно-таки обширный материал по языку скифов, рассматривая скифские этнонимы, топонимы, омонимы, авторы приходят к выводу, что скифы и саки в своей основной массе были тюркоязычными племенами; большинство скифских этнонимов, топонимов и собственных имен объясняется из тюркских языков.

Опираясь на значительный корпус исторических источников, И. М. Мизиев и К. Т. Лайпанов утверждают, что сарматы, гунно-болгары и хазары являлись потомками скифов, а те, в свою очередь, были генетическими преемниками древнейших кочевников древне-ямной культуры эпохи неолита. «Тюркоязычность всех перечисленных племен, - пишут авторы, - не подлежит сомнению. Не надлежит сомневаться и в том, что традиционная культура тюркских на родов всеми своими корнями уходит в глубь скифской, гуннской, сарматской, аланской, болгарской и хазарской культур. И, наоборот, не один из индоевропейских народов не сохранил ни единого элемента этнической культуры скифо-сарматских племен» [30].

В своих прежних исследованиях И. М. Мизиев уже неоднократно отстаивал выдвинутую им концепцию о тюркоязычности алан и их предков. В настоящей монографии авторы приводят, наряду с прежними фактами, новые сведения этнографического, археологического и лингвистического характера свидетельствующие о том, что аланы-асы являются тюрками, хотя среди них, безусловно, были иранские и другие племена.

Надо отметить, что авторы отнюдь не отрицают, что осетины входили в Аланский союз, но этническими преемниками тюркоязычных алан и асов, по их мнению, являются карачаевцы и балкарцы. Любопытно отметить, что до настоящего времени у карачаевцев и балкарцев этноним «алан» сохранился как обращение друг к другу; при этом слово «алан» используется в значении «сородич», «соплеменник» и исключительно при обращении к людям, понимающим язык балкарцев и карачаевцев, т.е. к представителям своего этноса.

В 1994 г. в первом номере журнала «Минги тау» была напечатана обширная статья И. М. Мизиева «История карачаево-балкарского народа с древнейших времен до присоединения к России» [31]. В редакционной статье (в журнале была напечатана также работа М. Ч. Джуртубаева «Духовная культура карачаево-балкарского народа»), предваряющей публикацию, было особо отмечено, что исследовательские работы И. М. Мизиева и М. Ч. Джуртубаева цельно, научно и популярно освещают историю карачаево-балкарского народа, ориентированы на массового читателя и выдержаны в форме учебного пособия, написаны доступным языком.

Статья И. М. Мизиева представляет собой сжатый конспект прежних исследований автора, и в первую очередь монографии «Очерки истории и культуры Балкарии и Карачая ХIII-ХVIII вв.».

В 1995 г. было издано учебное пособие И. М. Мизиева «Народы Кабарды и Балкарии в ХIII-ХVIII вв.»33. Структурно исследование состоит их семи глав. Автор излагает вопросы этногенеза балкарцев (историография проблемы, происхождение и ранняя этническая история балкарцев, традиционная культура, идеологические воззрения, данные фольклора об этногенезе балкарцев, кавказский компонент в этногенезе балкарцев). И. М. Мизиев кратко излагает основные концепции этногенеза балкарцев, известной нам по его прежним изысканиям.

Вопросам этногенеза и этнической истории адыгов посвящены многочисленные исследования, однако данная проблема, по мнению автора, все еще нуждается в дополнительной аргументации многих положений. В частности, И. М. Мизиев подвергает критическому анализу мнение некоторых авторов о происхождении ряда этнонимов (меоты, черкес, косог), которые историки традиционно связывают с предками адыго-абхазов. По И. М. Мизиеву, данные этнонимы имеют тюркское происхождение; что же касается этнонима «зихи», то наиболее правдоподобное объяснение данной дефиниции, по мнению автора, предложено Ш. Ногмовым, который выводил термин «зихи» из адыгского слова «цух» - человек.

Основные археологические памятники материальной и духовной культуры адыгов до времени монгольского нашествия сосредоточены на их этнической территории в Нижнем и Среднем Прикубанье, где они сформировались как самобытные этнические группы.




Раннесредневековые источники, описывая монгольское нашествие 1222 г. на Центральный Кавказ и походы Тимура в 1395-1396 гг., при перечислении местных племен не упоминают среди них кабардинцев или кашков. Археологические материалы из кабардинских курганов убедительно доказывают, что переселение кабардинцев на территорию Центрального Предкавказья началось в конце XIV- начале XV в.

Картографирование археологических памятников кабардинского народа ХIV-ХVII вв. (имеются в виду кабардинские курганы) достаточно четко определяют границы расселения кабардинцев; самые южные границы проходят по зоне предгорий, примерно по линии современных селений Заюково, Шалушка, Псыгансу, Лескен и др.

«Археологические и эпиграфические памятники предков балкарцев, - пишет автор, - алан и болгар - густой сетью покрывают всю территорию Северного Кавказа от верховий Кубани и Терека»34.

Приводя краткий обзор истории народов Северного Кавказа ХIII-ХVIII вв., И. М. Мизиев особо подчеркивает, что в этот период в истории кабардинцев и балкарцев прослеживаются процессы становления их самостоятельной экономики и традиционной культуры, развития общественной, социальной структуры, установления политических, торгово-экономических и культурных взаимоотношений с Россией и соседними кавказскими народами, складываются кровно-родственные, межэтнические связи балкарцев и кабардинцев.

Характеризуя социально-экономическое развитие Кабарды и Балкарии в ХIII-ХVIII вв., И. М. Мизиев указывает, что основными занятиями кабардинцев и балкарцев являлись скотоводство и земледелие; помимо этого, они занимались также охотой, бортничеством, садоводством, рыболовством, различными ремеслами и промыслами.

Археологические, материальные и письменные источники свидетельствуют о том, что основным земледельческим районом являлась предгорно-плоскостная зона, т.е. земли, которые населяли кабардинцы, однако, посильной обработкой земли и горным земледелием занимались и балкарцы.

Основным видом хозяйственной деятельности кабардинцев и балкарцев являлось скотоводство, которое было отгонным. Большая роль скотоводства в жизни кабардинцев и балкарцев отражена в эпических сказаниях, детских играх, народном календаре, ритуальных танцах и т.д.

И. М. Мизиев подчеркивает, что только на базе данных археологии и этнографии, которые подкрепляются сведениями письменных источников, можно судить об уровне культуры кабардинцев и балкарцев в ХIII-ХVIII вв. Он вкратце характеризует основные элементы культуры жизнеобеспечения (поселения, жилища, одежда, пища, утварь) кабардинцев и балкарцев.

Описывая гуманитарную культуру кабардинцев и балкарцев (религиозные воззрения, рациональные знания, духовная культура), автор особо отмечает, что в исследуемый период значительное развитие получили практические отрасли знания (фармакологая, народная медицина, ветеринария и т.д.), дальнейшее развитие получает героический нартский эпос. Большое место в духовной культуре кабардинцев и балкарцев занимали обрядовые игры, связанные с различного рода хозяйственными работами, начинается выделение профессионального умственного труда; к концу XVII - началу XVIII в. можно говорить о проникновении ислама в Кабарду и Балкарию (среди археологического материала об этом свидетельствуют исчезновение к этому времени курганного обряда погребения у кабардинцев и появление мусульманских архитектурных форм в виде многогранных усыпальниц у балкарцев).

В 1996 г. увидело свет последнее прижизненное издание И. М. Мизиева «История Балкарии и Карачая с древнейших времен до походов Тимура»35, которое подвело достойный итог многолетнего подвижни-ческого труда талантливого ученого.

«Самобытными горскими народами Кавказа, - пишет автор, - являются балкарцы и карачаевцы, этногенетическая и этнокультурная история которых, к сожалению, до сих пор изучена и освещена недос-таточно.

Лежащая перед Вами книга, уважаемый читатель, есть посильная попытка автора этих строк обобщить свои многолетние изыскания в разрешении этого вопроса и внести свою скромную лепту, никак не претендуя на окончательность предлагаемых выводов»36.

Бесспорно, основные сюжеты исследования (древнейшие предки балкарцев и карачаевцев; расселение наследников древнеямной культуры; курганная культура и индоевропейцы; древнейший этап этнической истории балкарцев и карачаевцев; шумеро-балкарские лексические схождения в свете этногенеза балкарцев; скифо-сарматское наследие в истории и культуре тюркских народов; гунно-балкарские племена - предки балкарцев и карачаевцев; асы и аланы - предки тюркских народов) известны читателю и специалистам по предыдущим работам И. М. Мизиева. Автор остается верен своим ранее высказанным принципиальным позициям по ряду важнейших аспектов проблемы этногенеза балкарцев и карачаевцев.

Весьма интересны и достаточно аргументированы предложенные автором варианты тюркского толкования термина «Кавказ» (по мнению И. М. Мизиева, «Кавказ» может означать понятие «Ворота кочевников»37).




По И. М. Мизиеву, процесс этнической интеграции различных племен в тюркские народы начался еще в эпоху энеолита, в период распространения в евразийских степях курганной (ямной) археологической культуры на рубеже IV-III тыс. до н.э. Анализируя пути распространения древнейших пратюрков через Предкавказье на юг, автор приходит к следующим весьма важным и ценным выводам, квинтэссенция которых может быть выражена в следующих положениях:

1. Древнейшие кочевники появляются во второй половине IV тыс. до н.э. на территории расселения земледельческих культур Северо- Западного и Северо-Восточного Кавказа, и вполне возможно, что в пограничной зоне аборигенных абхазо-адыгских и нахско-дагестанских языков на Центральном Предкавказье появляются тюркские и иранские племена - древнейшие предки нынешних балкарцев, карачаевцев и осетин.

2. Археологические материалы подтверждают, что памятники древнеямной культуры движутся в Западную Европу вместе с курганами из междуречья Волги и Урала.

3. Потомки двух генетически родственных древнеямной и афанасьевской культур - срубники и андроновцы составляли такую же близкородственную и этнокультурную общность, как и их предшественники. В процессе своего развития срубная культура вклинивалась: на севере в культуру финно-угорских племен; на востоке - в культуру монголоидных племен; на юге - в среду исконно земле¬дельческих племен юга Туркмении, Иранского нагорья и Афганистана; на западе - в культуру земледельцев восточных окраин три- польской культуры; на юго-западе - в разноэтническую среду кавказских племен и отсюда проникают на Южный Кавказ и далее в Восточную Анатолию и Переднюю Азию.

4. Продвижение индоариев было не с севера на юг, а с запада на восток - из Иранского нагорья через Афганистан; на севере могли проникать лишь отдельные группы на юг Туркмении, но они никогда не заходили севернее Южного Приаралья.

5. Древнейшая история прототюркских, или протоалтайских, племен начинается с появлением курганной культуры со всем комплексом ее специфики. На Северном Кавказе древнейшие тюрко-иранские смешения и синкретизм их культур уходит в глубь истории смешения древнеямной- катакомбо-срубной культур.

6. Бесспорен археологический симбиоз кавказцев и степняков, горцев и кочевников, участвовавших в формировании кавкасионского типа.

7. Скифо-сарматскую эпоху можно рассматривать как второй и очень важный этап формирования этногенетической основы тюркских народов, в том числе балкаро-карачаевского народа (это подтверждается уникальными скифо-балкаро-карачаевскими и скифо-общетюркскими этнокультурными параллелями).

В сложном процессе этногенеза многих тюркских народов, особенно балкарцев и карачаевцев, древние кавказские болгары являлись одним из существенных компонентов.

9. Алано-асские племена были тюркоязычными и являлись генетическими предками многих тюркских народов и в большей степени - балкаро-карачаевцев (что подтверждается сведениями античных, арабских и других авторов I-ХIV вв., данными языка и этнотопонимики, а также таким немаловажным фактором этнического самосознания, каким является этническая память народов).


Примечания

1 Мизиев И.М. Шаги к истокам этнической истории Центрального Кав¬каза. Нальчик: Эльбрус, 1986. - 182 с.
2 Там же. С. 5.
3 Там же. С. 164.
4 Там же. С. 158.
5 Миллер В. Ф. Осетинские этюды. М., 1887. Ч. 3. С. 3.
6 Шамиладзе В. М. Литературные традиции этногенетического единст¬ва кавказских народов в свете палеоантропологических, этнографических и археологических данных // Международная научная конференция «Археология и этнография Кавказа»: Краткое содержание докладов. Баку, 2000. С. 29.
7 Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор. М.-Л., 1949. С. 89.
8 Современные этнические процессы в СССР. М., 1977. С. 21.
9 Пигулевская Н. Сирийские источники по истории народов СССР. М.- Л., 1941. С. 165-167.
10 Мизиев И. М. Шаги к истокам. С. 36.
11 Алиев И. История Мидии. Баку, 1960. Т. 1. С. 108.
12 Мизиев И. М. Шаги к истокам. С. 93.
13 Там же. С. 124.
14 Там же. С. 160.
15 Мизиев ИМ. История рядом: (Беседы краеведа). Нальчик: Эльбрус, 1990,- 144 с.
16 Там же. С. 14.
17 Там же. С. 17.
18 Там же. С. 26.
19 Там же. С. 59.
20 Там же. С.72.
21 Там же. С. 54, 98, 99.
22 Мизиев И. М. Очерки истории и культуры Балкарии и Карачая ХIII- ХVIII вв.: Важнейшие этногенетические аспекты. Нальчик: Нарт, 1991. - 192 с.
23 Мизиев И. М. Средневековые башни и склепы Балкарии и Карачая. Пальчик, 1970. С. 7-14; Он же. Балкарцы и карачаевцы в памятниках истории. Нальчик, 1981. С. 3-6.
24 Мизиев И. М. Очерки истории и культуры Балкарии и Карачая... С. 47.
25 Там же. С. 61.
26 Лайпанов К.Т., Мизиев И. М. О происхождении тюркских народов. Черкесск: Изд-во ПАО «ПУЛ», 1993.- 139 с.
27 Там же. С.9.
28 Там же. С. 27-28.
29 Там же. С. 45.
30 Там же. С. 97.
31 Мизиев И. М. История карачаево-балкарского народа с древнейших времен до присоединения к России // Минги тау (Эльбрус). Нальчик, 1994. № 1 (53). С. 7-106.
32 Минги тау (Эльбрус). 1994. № 1 (53). С. 6.
33 Мизиев И. М. Народы Кабарды и Балкарии в ХIII-ХVIII вв. Нальчик: Эльбрус, 1995.- 112 с.
34 Там же. С. 53.
35 Мизиев И. М. История Балкарии и Карачая с древнейших времен до походов Тимура. Нальчик: Эль-Фа, 1996. - 373 с.
36 Там же. С. 12.
37 Там же. С. 10
.

Следы на Эльбрусе

Так называется последняя работа И. М. Мизиева, увидевшая свет в 2000 году, уже после его смерти. Путь к публикации этой работы был длинным и сложным. Издана она была в Ставрополе при содействии карачаевских коллег и друзей Исмаила Муссаевича.

Книга представляет собой серию документальных очерков о ранних походах по горам Центрального и Северо-Западного Кавказа и ближайшим окрестностям Эльбруса.

В предисловии автор указывает, что в предлагаемых очерках есть по меньшей мере три неоспоримых преимущества:

- они охватывают почти неизученный период с 1629-го по 1911 г., заключенный между первым упоминанием в русских исторических документах центрально-кавказских гор, заселенных «балкарами», и восхождением на Эльбрус соратниками С. М. Кирова;

- в очерках названы имена и подвиги незаслуженно забытых соотечественников, называемых в трудах «туземцами»;

- очерки помогут понять первоначальные туземные значения названий многих горных вершин, перевалов, рек, долин, урочищ и ледников, которые вошли в популярную литературу с большими искажениями.

В книгу вошли 33 очерка и приложения. Открывает книгу очерк «Кавказ в легендах и действительности». В нем приводятся первые упоминания о Кавказе и мифологические сюжеты, образы, связанные с ним. Так, на заре бронзового века 4200 лет назад неизвестный художник из Передней Азии пытался изобразить гонную цепь Кавказа на знаменитой майкопской вазе [1]. А греческие мифы связывают с Кавказом деяния своих главных мифологических героев - Прометея, Язона, Тифея, Зевса и др.

В этом же очерке И. М. Мизиев приводит собственную версию объяснения термина «Кавказ». Напомнив читателям предположения Плиния, Гюрнюфа, П. Услара, В. И. Абаева, автор предлагает свои варианты, исходя из того, что Кавказ - это цепь горных массивов между Средней, Центральной и Передней Азией. «В термине «Кавказ», - пишет он,- явно видно слово «Кабк», которым называли Кавказ арабские источники, туркмены, каракалпаки и некоторые кавказские народы. Слова «кабак», «кабк», «капу» означают на тюркских языках понятия «ворота», «двери». В интересующем нас термине к этому слову прибавлен «Аз» - древнейший тюркский этноним, ныне сохранившейся у многих тюркских народов в виде родоплеменных, патронимических названий. Во-вторых, термин «каз», завершающий название «Кавказ», является древнейшим име¬нем хаза и означает «кочевать» или «кочевник». Таким образом, «Кавказ» может означать понятие «ворота кочевников», «ворота азов». В-третьих, слова «каз/касс», «каш» означают на тюркских языках «возвышенность», «холм», «гора»... Все предложенные варианты толкования термина «Кавказ» недалеки от реальности, если учесть, что горная гряда Кавказа разделяла древнейших кочевников евразийских степей от древних земледельцев Центральной и Передней Азии [2].

В работе также присутствует объяснение карачаево-балкарского термина «Минги тау» - названия Эльбруса. По мнению ученого, трактовка «Минги тау» как «тысяча гор», «тысячная гора», неверна и поверхностна, т.к. не соответствует словообразовательным законам карачаево-балкарского языка. Гораздо ближе к истине перевод «Минги тау» как «вечная гора». «Слово «Минги» в значении титула «вечный» прибавлялось к именам многих правителей (Менги-Тимур, Менги-хан, Менги-Гирей и т.д.). Кроме того, многие не учитывают тюркское слово «Менгу» - «вечный снег», «горный ледник», которое как нельзя лучше соответствует названию нашей горы - «Гора вечных снегов» или «Минги тау» [3].

В книге содержатся интереснейшие сведения по истории покорения Эльбруса, зарождения альпинизма и горного туризма на Кавказе.




Первыми в этом ряду стоят сведения летописцев великого Тимура, который, «вырубив леса и проложив дорогу... с целью джихада взошел на гору Эльбуз» [4]. Комментируя это летописное сообщение, И. М. Мизиев пишет, что оно, возможно, решает давний спор о первом покорителе Эльбруса, но все же отмечает, что вероятнее всего это лишь аллегория летописцев.

Гораздо важнее представляются данные, собранные и проработанные автором относительно подготовки и непосредственно самой экспедиции на Эльбрус генерала Емануеля в июле 1929 г. Для проведения экспедиции генерал заручился поддержкой военного командования и Императорской Академии наук. Группу ученых возглавил академик Адольф Яковлевич Купфер. В состав группы входили также Э. X. Ленц, Э. Менитрие, Коцебу, К.А. Мейер, И. Бернардацци со своим младшим братом, Я. К. Бенин (Бесс) и сын Емануеля - Георгий [5].

Наиболее уязвимым и неосвещенным местом в экспедиции до выхода в свет исследования И. М. Мизиева является вопрос о проводниках. Однако данные, приведенные автором, не оставляют сомнения в том, что проводниками были опытнейшие знатоки гор из карачаево-балкарской среды. Этот вывод он сделал, опираясь на сведения Н. Б. Голицына «Жизнеописание генерала от кавалерии Емануеля» (СПб., 1851), А. Я. Купфера «Путешествие в окрестностях горы Эльбрус, предпринятое по приказу Его Величества Императора в 1828 г.» (СПб., 1830), на записки Бесиша, материалы С. Ф. Давидовича [6], где упоминается о том, что проводником для генерала выбирали верховный князь Карачая - Олий Ислам Крымшаухалов и князь Баксанского ущелья Мырзакул Урусбиев. «Безусловно, - пишет И. М. Мизиев, - нет никакой логической возможности предположить, чтобы такой опытный генерал, хорошо знавший карачаевцев и их земли, прилегающие к Эльбрусу, для осуществления грандиозной для того времени небывалой исторической задачи стал бы искать себе проводников к Эльбрусу и на его вершину среди жителей равнин и предгорий, не воспользовавшись услугами исконных обитателей подножий Эльбруса» [7]. Более того, автор приводит многочисленные подтверждения тому, что брать в проводники балкарцев и карачаевцев было уже в традиции русских и грузинских дипломатических посольств в более ранний период. (Посольство А. И. Иевлева, Н. М. Толочанова, Ф. Елчина и П.Захарьева и др.) Взошедший же первым на вершину Эльбруса Хилар Хачиров в различных документах именуется, то «вольным кабардинцем» [8] то «черкесом», то «карачаевцем» [9]. Такое вольное обращение с этнонимами, считает И. М. Мизиев, связано с распространенными в то время в литературе названиями: «горные черкесы», «карачаевские черкесы», «Карачаева Кабарда», «Горские общества Кабарды» и пр., которыми пользовались и ученые В. Ф. Миллер, М. М. Ковалевский, А. Я. Купфер, П. П. Надеждин, И. И. Иванюков и др. [10] С целью увековечения первого исторического восхождения на Эльбрус в Пятигорске в 1829 г. были высечены две каменные плиты с надписями на русском и арабском языках. Позднее были отлиты чугунные плиты. Однако в русском и арабском варианте имеются разночтения. В русском варианте говорится «кабардинец Хиллар», а на арабской плите, хранящейся в музее под открытым небом в Армазисхеви под Тбилиси, которую И. М. Мизиев обследовал лично, говорится «Хиллар из Кабарды» [11], что не равнозначно.

В книге И. М. Мизиев анализирует обе версии этнической принадлежности Хиллара Хачирова - и кабардинскую, и карачаевскую, предлагая читателям самим делать вывод. А вывод напрашивается однозначный - Хиллар Хачиров был карачаевцем, родом из аула Хурзук. В пользу этой версии имеются и топонимические подтверждения.

И. М. Мизиев уделил внимание и последующим восхождениям и попыткам восхождения на Эльбрус, предпринятым в XIX - начале XX в. (Г. И. Радде, А. Новомарьинский, Д. Фрешфильд, группа Грове, Н. Я. Динник, М. Дечи, С. Ф. Давидович, А. В. Пастухов, Н. В. Поггенполь и др.). Примечательно, что проводниками и сопровождающими этих групп горовосходителей были исключительно карачаевцы и балкарцы. И только в случае с экспедицией С. Ф. Давидовича имеется упоминание о проводнике из кабардинской среды, который, однако, сопровождал группу лишь до аула Урусбиево.

Отдельный очерк посвящен дому Урусбиевых, который имел широкую известность в культурно-просветительских и научных кругах на Кавказе и в России.

Огромный интерес представляет сводная таблица, где автор по годам разложил сведения о проводниках, указывая по возможности их имена и руководителей экспедиций. «Приведенная таблица, - пишет он,- по самым скромным подсчетам показывающая 69 карачаевских и балкарских горных проводников, в т.ч. 36 из которых названы поименно, не может сколько-нибудь исчерпывающим списком или документом... Дальнейшие поиски, безусловно, значительно дополнят число карачаево-балкарских горовосходителей, способствовавших становлению и развитию отечественного альпинизма и горного туризма. Но столь же безусловно и то, что приведенные материалы красноречиво говорят о той неоценимой роли, которую сыграли горцы Карачая и Балкарии в успешном решении важнейших вопросов науки о Кавказе» [12].

Сам же Исмаил Муссаевич Мизиев, будучи выходцем из той же карачаево-балкарской среды, является одной из ярчайших звезд этой, надеемся бесконечной, плеяды талантливых исследователей.


Примечания

1 Мунчаев Р. М. Кавказ на заре бронзового века. М., 1974. С. 218.
2 Мизиев И. М. Следы на Эльбрусе. Ставрополь, 2000. С. 10.
3 Там же. С. 13.
4 Цит. по: Мизиев И. М. Указ. раб. С. 15.
5 Там же. С. 21.
6 Давидович С. Ф. Восхождение на Эльбрус // Исторический вестник. М., 1887. Т. 28. С. 360.
7 Там же. С. 25.
8 Санкт-Петербургские ведомости. 1829. № 18.
9 Радде Г. И. Кавказский хребет // Живописная Россия. Т. 9. Кавказ, СПб., 1883. С. 142.
10 Мизиев И. М. Указ. раб. С. 48.
11 Там же. С. 58.
12 Там же.

Контакты

...

Наши друзья

assia big

kuliev

mechiev

elbrusoid

otarov

balkteatr big

 

temukuev